𝑩𝑰𝑶𝑮𝑹𝑨𝑷𝑯𝒀 - Ими-Ра-Меша (Траин)
ГЛАВА 1. рождённый из слёз.
Говорят, в тот год, когда Нут распахнула небеса, а Геб коснулся земли, чтобы вдохнуть в смертных первую искру магии, случилось и другое чудо. Тихое. Никем не замеченное. Такое, о котором не пишут в летописях и не высекают на стелах.
Потому что боги любят не только гром.
На восточном рукаве Нила, там, где вода ещё помнила своё прежнее течение — то, что было до проклятия Осириса, до того, как река отвернулась от Красной земли и ушла к Чёрной, — рыбаки вытянули сети. И вместо рыбы в них запуталась лодка.
Маленькая. Тростниковая. Сплетённая наспех, но с такой тщательностью, словно руки, что её плели, знали: это последнее, что они сделают в этой жизни. Внутри, на дне, укрытый от ночного холода грубой тканью, лежал младенец. Он не плакал. Только смотрел в небо огромными глазами, в которых уже тогда отражалась вся будущая тишина.
Крошечный, потёртый, словно его долго носил кто-то другой, прежде чем надеть на этого ребёнка. И на нём было вырезано имя. Всего одно слово, которое рыбаки не умели прочесть, но запомнили навсегда, потому что звук его показался им знакомым, как дыхание:
Кто оставил дитя? Может быть, беженцы из Та-Дешрет, спасающиеся от засухи и войны, положили его в лодку, когда поняли, что не дойдут. Может быть, жрецы разрушенного храма, предвидевшие гибель и решившие подарить миру хотя бы одну жизнь взамен тысячи ушедших. Может быть, сама Исида, сжалившись над миром, где матери всё чаще опускали детей в воду, потому что нечем было кормить, — и одна из них, вместо того чтобы разжать руки, сплела лодку и оттолкнула её от берега, шепнув на прощание имя.
Ребёнка принесли в гарнизонный храм при военном лагере Та-Камет. Жрец, старый, с глазами, выцветшими от солнца и молитв, взял мальчика на руки, долго смотрел на него, а потом сказал:
— У этого дитя глаза старца. Он либо не доживёт до утра, либо переживёт всех нас.
Он не дожил бы до утра, если бы кто-то не согревал его своим телом в холодную ночь. Солдаты, суровые люди, видавшие смерть сотни раз, по очереди держали младенца у груди, завёрнутого в пропахшие потом и кровью плащи. Они не знали, зачем делают это. Просто не могли дать ему уйти туда же, куда ушли все, кого они потеряли.
А на утро жрец, принимавший его, вышел из храма и долго смотрел на восток, туда, где Нил встречался с горизонтом.
— Боги шепчутся, - сказал он подошедшему воину. - Они говорят, что этот ребёнок не будет магом. Что в нём нет ни искры их дара. Но есть что-то другое. Что-то, чему они не знают названия.
— И что же это? - спросил воин.
— Может быть, пустота. А может быть, тишина, из которой рождаются самые долгие пути.
Так Траин остался в мире. Здесь началась его дорога, о которой никто не узнал бы, если бы тысячу лет спустя один старый писец не записал на клочке папируса:
«В год, когда родились маги, родился и тот, кто не получил дара. Боги обошли его стороной. Или, может быть, боги просто не посмели к нему прикоснуться».
ГЛАВА 2. Траин: ничей сын
Он рос не в доме, а в казармах. Здесь не было материнских рук, мягких голосов, тёплого хлеба по утрам. Были стены из необожжённого кирпича, хранившие запах пота и меди, были грубые голоса солдат, переругивающихся сквозь сон, был звон точильных камней о лезвия и вечные разговоры о войне.
О войне с теми, кто уже не должен был вставать.
В те годы восставшие мумии уже сотрясали Египет. Они выползали из своих гробниц, разрывали пески и шли на живых — молча, неотвратимо, как само время. Каждый взрослый мужчина был воином. Каждый мальчик знал: когда вырастет, возьмёт копьё и встанет в строй. Или ляжет в песок, как те, кого уносили на закате.
Его кормили солдаты — кто пожалеет, кто просто ткнёт лепёшку, занятый своими мыслями. Его учили жрецы — скупо, сухо, в перерывах между молитвами и обрядами. У него не было игрушек. Были обломки копий, которые можно было сжимать в кулаке, и песок, в котором можно было рисовать лица, стираемые ветром. Ласкали его только сны. Редкие, почти прозрачные, как утренний туман над Нилом. В них приходила высокая женщина. У неё не было лица — только очертания, только тепло, только голос, зовущий по имени:
Он просыпался с этим звуком в ушах. Сжимал амулет на шее — холодный, потёртый, единственное доказательство того, что когда-то у него был кто-то, кто дал ему имя. И молчал. Говорить было не с кем. Да и о чём?
В пять лет он впервые увидел битву.
Не настоящую — её отголосок. Отряд возвращался с ночного дежурства. Они волокли за собой на верёвках связанные мумии — серые, высохшие фигуры с пустыми глазницами, ещё подёргивающиеся, ещё не до конца мёртвые. Их потом сжигали особым огнём, который жрецы освящали у алтаря Геба. Траин стоял у ворот и смотрел.
Другие дети, которых было мало в гарнизоне, прятались за спины матерей или просто убегали. Он стоял. Смотрел, как волокут врагов, как шевелятся их иссохшие руки, как солдаты плюют им вслед и смеются усталым смехом.
Он не испугался. Он запоминал. Не как ребёнок, который увидел страшное. Как волчонок, впервые учуявший запах врага. Как зверёныш, который знает: этот запах будет преследовать его всю жизнь. И надо научиться его не бояться. Надо научиться убивать.
Они обходили всех детей в гарнизоне — искали тех, в ком теплится искра. Тех, кого коснулись Нут и Геб, даровав магию. Это было время, когда первые маги уже рождались по всему Египту, и каждый ребёнок проходил проверку: вдруг именно он станет тем, кто остановит проклятие Осириса?
Траина проверили первым. Жрец долго держал руки над его головой, шептал молитвы, водил амулетом вдоль позвоночника. Потом нахмурился. Попросил принести воды, освящённой в храме. Опустил в неё пальцы мальчика. Вода осталась спокойной.
Он повторил обряд. Ещё раз. И ещё.
Потом выпрямился и посмотрел на старших жрецов.
— Пуст, - сказал он. - Совсем пуст. Ни искры.
Траин не понял тогда, что это значит. Но запомнил, как изменились лица вокруг. Кто-то вздохнул с жалостью. Кто-то отвернулся с равнодушием. Кто-то усмехнулся.
— Обычный, - подвёл итог старший жрец. - Смертный. Боги не отметили его.
В толпе солдат, собравшихся поглазеть на проверку, стоял начальник гарнизона. Старый вояка, всё лицо которого было изрезано шрамами — памятью о битвах, о мумиях, о жизни, где магия не помогала, а только мешала, потому что маги умирали слишком быстро.
Он усмехнулся в прокушенную губу и сказал:
— Маги, — продолжил старик, сплёвывая на песок, - умирают от каждого чиха. Слабые. Хрупкие. Им нужны зелья, молитвы, защита. А эти, - он кивнул на Траина, - живут долго. Потому что у них нет выбора. Потому что им не на кого надеяться, кроме себя и своего меча.
Он подошёл к мальчику, присел на корточки, заглянул в глаза — те самые, что когда-то назвали «глазами старца».
Траин посмотрел на него. На шрамы. На руки, покрытые мозолями и въевшейся медной пылью. На меч, висящий на поясе — потёртый, не раз чиненый, но смертоносный.
И голос его не дрогнул. Старик хлопнул его по плечу — тяжело, по-мужски, так, что у мальчика подкосились ноги, но он устоял.
— Тогда пойдём. Научу тебя тому, чему маги не учатся. Научу выживать.
Так Траин, ничей сын, пустой сосуд, не отмеченный богами, стал учеником воина. В тот же вечер, сидя у костра и глядя на звёзды, он сжал амулет на шее и подумал: может быть, боги обошли его стороной не потому, что отвернулись. Может быть, они просто знали, что ему не нужна их искра.
Может быть, ему суждено гореть своим огнём? Или не гореть вовсе — просто тлеть, долго, как угли в пустыне, которые не дают жара, но никогда не гаснут.
ГЛАВА 3. второе имя.
В двенадцать лет он впервые убил. Это случилось ночью — как всё важное в жизни — воина случается ночью, когда луна прячется за тучи, а страхи выползают из своих нор вместе с мертвецами.
Мумии прорвались к лагерю. Их было немного — пять, может, шесть, — но они возникли внезапно, словно сам песок выплюнул их из своего чрева. Солдаты, уставшие после дневного перехода, хватались за оружие, строились, стрелки натягивали тетивы. Крики, звон, запах тления, смешанный с ночной прохладой.
Траин проснулся от этого шума. Он не испугался. Страх пришёл бы потом, много позже, когда всё кончится. А в тот миг в нём включилось что-то другое — звериное, древнее, то, что заставляло волчат смотреть на охоту старших и запоминать.
Один из солдат упал рядом с ним. Копьё выскользнуло из мёртвой руки и покатилось по песку, звякнув о камень. Траин подхватил его, не думая. Тяжёлое. Длинное. Неровное — древко ещё хранило тепло ладони того, кто уже не встанет.
Взрослые перезаряжали луки. Кто-то кричал, чтобы дети убирались в шатры. Кто-то звал жрецов с их освящённым огнём. А мумия уже была рядом.
Она шла на Траина — медленно, неотвратимо, как сама смерть. В пустых глазницах не было ни злобы, ни ненависти. Только тьма. Только вечный голод по живому теплу. Её иссохшие руки тянулись к мальчику, и в лунном свете было видно, как шевелятся лоскуты погребальных пелён.
Он просто шагнул вперёд — туда, куда никто не шагал по доброй воле. И, когда тварь наклонилась к нему, вогнал наконечник копья прямо в её глазницу. Сухо. Хрустко. Точно. Мумия замерла на миг, дёрнулась и осела на песок кучей тряпья и костей.
Вокруг всё ещё кипела битва. Никто не заметил. Никто не видел, как маленький мальчик стоял над первым убитым им врагом, сжимая копьё так, что побелели костяшки.
Он не плакал, а просто стоял и смотрел. И впервые в жизни понял, что то, что было в нём до этой ночи — тот Траин, который просыпался от снов о матери, который сжимал амулет и молчал, — этот Траин умер. Там же. Вместе с мумией.
Утром старый воин, его наставник, отыскал мальчика у края лагеря. Траин сидел на камне и смотрел на восток, туда, где всходило солнце. Копьё, всё ещё запачканное чёрной слизью, лежало рядом.
Старик присел рядом. Долго молчал, раскуривая трубку, сплёвывая на песок. Потом сказал:
Траин повернул голову. В глазах его не было вопроса — только тишина.
— Настоящее имя воина, - продолжил старик. - Не то, которым тебя нарекли при рождении. То, которым тебя назовут боги, увидев, что ты не струсил.
По древнему обычаю, установленному ещё первыми фараонами — теми, кто строил первые гробницы и договаривался с Осирисом о посмертии, — каждый, кто прошёл через врата смерти и вернулся, получал второе имя.
Громкое. Звонкое. Чтобы защитить сердце от зла. Чтобы враги, услышав его, вздрагивали. Чтобы сам воин, называя себя этим именем, забывал о том, что внутри он всё ещё тот, кто боится, кто помнит, кто тоскует.
Жрецы провели обряд в тот же день. Траина поставили в центр храмового двора, обвели кругом из священного пепла, окропили водой из Нила. Старший жрец долго шептал молитвы, призывая богов засвидетельствовать рождение нового воина.
— Какое имя ты даёшь ему? - спросили у наставника.
Старик посмотрел на мальчика. На его худые плечи, на руки, ещё детские, но уже умеющие держать копьё. На глаза — те самые, что когда-то назвал «глазами старца».
— Ими-Ра-Меша, - сказал он. - Тот, кто идёт впереди войска.
Жрецы одобрительно закивали. Имя было хорошим — громким, достойным будущего военачальника. Никто не спросил мальчика, хочет ли он этого имени.
Никто не знал, что у него уже есть имя. Траин. Имя, которое никто не произносил вслух, потому что некому было произносить. Имя, вырезанное на амулете, который он сжимал по ночам, когда снилась мать без лица.
Вечером, оставшись один, Траин долго сидел у костра, глядя на огонь.
Он попробовал произнести вслух:
Звук был чужим. Тяжёлым. Как доспех, надетый на голое тело. Он снял амулет, поднёс к губам, прошептал:
Это имя всё ещё было тёплым. Своим. Но оно уже не принадлежало миру. Оно принадлежало только ему — и той женщине из снов, которая больше не приходила.
Он спрятал амулет, туда, где его никто не увидит. И лёг спать. Никто не знал, что в эту ночь родился не просто воин. В эту ночь человек по имени Траин сделал первый шаг в тень, из которой уже не суждено было выйти.
Имя Ими-Ра-Меша, громкое и звонкое, как боевая труба, осталось на поверхности. Для мира. Для битв. Для славы. А Траин ушёл глубоко внутрь. Туда, где его никто не найдёт. Туда, где ему суждено было молчать ещё много лет.
Проклятие второго имени было не в том, что оно защищало сердце от зла. Проклятие было в том, что оно запечатало сердце так крепко, что даже сам воин перестал слышать, как оно бьётся. Той ночью старый наставник, сидя у своего шатра, долго смотрел на звёзды. Он видел много смертей. Много рождений. Много мальчиков, становившихся мужчинами.
Но этот мальчик был особенным. Не потому, что убил мумию в двенадцать лет. А потому, что после убийства в его глазах не появилось ни гордости, ни ужаса, ни облегчения. Только тишина. Такая глубокая, что старику стало не по себе.
— Ты будешь великим воином, Ими-Ра-Меша, - прошептал он в темноту. - Ты будешь жить долго. Ты переживёшь всех нас. Но скажи мне, мальчик… кто будет помнить, как звали тебя по-настоящему?
Ответа не было. Только ветер шелестел песком, да где-то далеко выли шакалы, да восставшие мертвецы бродили во тьме, ища живую плоть. А Траин, спрятавшийся под чужим именем, спал и видел сон. В этом сне у него был дом.
ГЛАВА 4. маска.
Он рос быстро. Кажется время в пустыне текло иначе. Здесь не было мирных лет, не было детства — были только переходы, битвы, ночи у костра и снова переходы. Пустыня не ждёт, пока ты вырастешь. Она сразу берёт тебя целиком — и либо ты становишься её частью, либо она стирает твой след на первом же шагу.
В пятнадцать лет Ими-Ра-Меша уже командовал малым отрядом. В восемнадцать вёл сотню. Он уходил в пустыню на недели, на месяцы. Возвращался с потерями, снова уходил. Фараоны сменяли друг друга — то в Чёрной земле, то в Красной, — их имена осыпались с его памяти, как старая краска со стен. А он оставался. Неизменный. Как скала, которую ветер обтачивает, но не может сдвинуть.
Бл у него дар, которого не находили никакие обряды: он чувствовал смерть за версту. Не магией — нутром. Шкурой. Костями, помнившими ту ночь, когда он впервые убил. Он просыпался за час до нападения, в темноте, и просто начинал надевать доспехи. Солдаты уже знали: если "Пёс" пустыни завозился — скоро будет бой.
"Псом" его прозвали не в обиду. С уважением. Потому что он мог идти по следу мумий сутками, не смыкая глаз. Чуял их логова под песком, вёл отряды через места, где даже шакалы теряли дорогу. Никто не знал, как это работает. Он и сам не знал. Просто чуял.
В двадцать лет случилась битва у западных скал. Их загнали в ловушку. Мумии хлынули из расщелин, как вода из прорванной плотины. Отряд держался до последнего, но силы были неравны. В какой-то момент он остался один против троих.
Мумия-воин — древняя, в доспехах первых фараонов — ударила копьём. Наконечник, отравленный древней тьмой, пробил лёгкое насквозь. Он упал.
Три дня он был между мирами. Тело горело, потом холодело, снова горело. Тьма боролась со светом, смерть тянула к себе, но что-то внутри — то, что в двенадцать лет заставило его шагнуть навстречу врагу с копьём, — не отпускало. На четвёртый день он открыл глаза.
Жрец, сидевший рядом, прошептал:
— Боги смотрели на тебя. И удивились.
Он не ответил. Закрыл глаза и уснул. Ему снилась пустыня — бесконечная, жёлтая, молчаливая. И в этой пустыне не было никого. Только песок и ветер.
С тех пор за ним закрепилась слава «неубиваемого».
Солдаты рассказывали друг другу истории: как он вставал после ран, от которых другие не приходили в себя. Как выходил из окружений, где не оставалось никого живого. Как возвращался из пустыни обожжённый, иссохший, но живой.
Он слышал эти разговоры. Сидя у костра, глядя в огонь, он ловил обрывки чужих голосов:
— …видел его спину? Там живого места нет… — …как карта какая-то… — …неубиваемый…
Он не обижался. Они были правы. Иногда он думал: может, это и не жизнь вовсе? Когда тебя столько раз резали, а ты всё встаёшь и идёшь? Когда внутри уже ничего не болит, потому что всё, что могло болеть, — давно онемело? Но вслух он ничего не говорил. Он вообще говорил мало. С годами слова стали тяжёлыми, как камни. Легче было молчать.
Годы шли. И каждый год оставлял на нём след.
Первый шрам — через всю левую руку — он получил в шестнадцать. Второй — на правом боку, рваный, безобразный — в семнадцать. Потом пошли десятки. Мелкие, глубокие, кривые, ровные. К двадцати годам его тело стало похоже на старый папирус, исписанный не буквами — ударами судьбы.
Спина превратилась в карту неизведанных земель. Грудь пересекали линии, похожие на русла высохших рек. Лицо, когда-то, наверное, обычное лицо мальчика, теперь напоминало маску — старую, потрескавшуюся, много раз чинимую.
С годами он понял: шрамы — это не просто метки. Это лицо, которое пугает даже своих. Сначала он не прятал их. Не стеснялся. Просто носил, как другие носят доспехи. Потому что каждый шрам был ценой, заплаченной за жизнь. За чужую. За свою. За тех, кто не вернулся. Но люди отводили взгляды. Дети прятались за матерей. Солдаты, даже самые бывалые, смотрели сквозь него, словно боялись увидеть что-то, что нельзя будет забыть.
Когда лицо его превратилось в карту боли, а шрамы легли так густо, что живого места не осталось, жрецы сказали:
— Ты больше не человек, Ими-Ра-Меша. Ты стал тем, кто смотрит в глаза смерти каждый день и не отводит взгляда. Таких, как ты, в древности называли «шакалами на службе у Анубиса». Вы — пограничье между миром живых и полем мёртвых.
И по древнему обычаю, уходящему корнями во времена первых фараонов, ему даровали право носить маску.
Не простую — священную. Маску зверя.
Это случилось в храме, высеченном в скалах западной пустыни, там, где, по преданию, сам Анубис впервые надел личину шакала, чтобы провожать души. Жрецы долго готовили его. Семь дней поста. Семь ночей молитв. Очищение дымом ладана и водой из тайного источника, что питает подземный Нил. И на восьмой день, когда луна скрылась за горизонтом, перед ним поставили выбор.
— Ты можешь остаться человеком, Ими-Ра-Меша, - сказал верховный жрец. - Будешь носить свои шрамы, как носят их все воины. Люди будут отводить глаза, но ты останешься одним из них.
— Или, - продолжил он, - ты можешь стать Зверем. Надеть личину, как надевали её древние стражи Перехода. Те, кто защищает живых от мёртвых и мёртвых от живых. Те, кто стоит на пороге и не боится заглянуть внутрь. Что выберешь?
Ими-Ра-Меша молчал долго. Потом спросил:
Жрец улыбнулся одними глазами:
— Внутри — ничего. Ты останешься собой. Но снаружи… снаружи ты перестанешь быть человеком. Станешь символом. Страхом. Тем, кого враги будут видеть в последний миг перед смертью. Именем, которое нельзя забыть.
— Имя останется при тебе. Только теперь у него будет лицо. Лицо зверя.
Та, что ему дали, была не просто куском раскрашенной кожи. Её вырезали из шкуры священного, умершего своей смертью в храме Анубиса. Глазницы выложили золотом, чтобы в них отражался свет луны. Пасть приоткрыта — чтобы враги слышали дыхание смерти за миг до удара.
Но главное — на внутренней стороне, там, где никто не видит, жрецы вырезали иероглифы. Имя. Настоящее. Траин.
— Чтобы ты никогда не забывал, кто ты под этой личиной, - прошептал жрец, надевая маску на голову воина. - Для мира ты теперь Ими-Ра-Меша, Шакал Пустыни, Карающий Меч Двух Земель. Для богов и для себя ты навсегда останешься Траином. Храни это имя в сердце.
Маска легла на лицо, как вторая кожа. Тяжёлая. Чужая. Но сквозь золотые прорези мир стал чётче, резче, словно сама смерть наточила зрение. Солдаты, увидевшие его впервые после обряда, отшатнулись. Перед ними стоял не человек. Перед ними стоял зверь — высокий, молчаливый, с глазами, горящими в прорезях золота. Тот, кто пришёл с той стороны, чтобы защищать эту.
Кто-то перекрестился древним знаком. Кто-то упал на колени. Кто-то просто замер, боясь дышать. А он прошёл сквозь строй, не сказав ни слова. И в тишине, наступившей за ним, слышно было только, как песок шуршит под ногами и как где-то далеко воют шакалы — приветствуя нового брата.
По древнему закону, право на личину зверя имели только те, кто трижды смотрел в глаза смерти и возвращался. Те, чьи тела не принадлежали уже ни одному миру. Те, кого боги отметили знаком «живущий на границе». Ими-Ра-Меша подходил под это трижды.
Первый раз — когда в двенадцать лет убил мумию и сам едва не умер от страха, но выжил. Второй — когда копьё пробило лёгкое у западных скал, а он вернулся. Третий… третий случай никто не считал, потому что их было слишком много.
И с тех пор маска стала его лицом. Под ней можно было молчать, не объясняя, почему молчишь. Под ней можно было прятать усталость, боль, сомнения — всё то, что человек не должен показывать другим. Под ней можно было быть зверем — быстрым, безжалостным, не знающим жалости. Но по ночам, когда отряд засыпал, он иногда снимал маску. Садился у костра, держал её в руках и смотрел на внутреннюю сторону, где золотом было вырезано имя. Траин.
Он проводил пальцем по иероглифам, чувствуя тепло металла. И в эти мгновения ему казалось, что где-то там, далеко, может быть, есть тот, кто помнит это имя без подсказки. Но никто не приходил. Только ветер. Только песок. Только вой шакалов в ночи. Он надевал маску обратно и снова становился Зверем.
Потому что быть зверем легче. У зверя нет прошлого. У зверя есть только цель. И он знал свою цель: защищать живых, пока сам ещё дышит. А когда перестанет — может быть, тогда кто-нибудь снимет с него маску и увидит, что под ней всё это время был просто человек. Ничей сын. Вечный воин. Тот, кого так никто и не позвал по имени.
Чем больше шрамов покрывало его тело, тем реже люди решались смотреть на него без нужды. Он стал легендой. Псом пустыни. Неубиваемым. А человек по имени Траин умирал по кусочкам — с каждой битвой, с каждым годом, прожитым в одиночестве посреди тысяч. Иногда по ночам, когда отряд засыпал, а пустыня затихала, ему казалось, что он слышит чей-то зов. Тихий, далёкий. Может быть, ветер. Может быть, те боги, которые, по словам жрецов, «смотрели и удивлялись».
Но он не откликался. Он просто сидел у костра и смотрел на звёзды. Думал о том, что где-то там, в этой бесконечной вышине, может быть, есть те, кто знает, зачем он родился на свет. Или хотя бы те, кто помнит, как его звали до того, как шрамы стёрли всё лицо, а война — всё сердце.
ГЛАВА 5: умиротворение.
К двадцати пяти годам он пережил всех, кого знал. Это случилось не в один день. Не в одну битву. Смерть приходила понемногу, забирая по одному, словно хотела, чтобы он прочувствовал каждую потерю до дна.
Старый наставник погиб в ночной вылазке. Они попали в засаду у Вади-эль-Холь — Страшного ущелья, где даже днём тени лежат так густо, что кажется, будто между скалами бродит сама тьма. Старик прикрывал отход молодых. Когда Ими-Ра-Меша вернулся с подмогой, наставник сидел, прислонившись к скале, и смотрел перед собой остановившимся взглядом. В груди торчало обломанное копьё мумии, но лицо было спокойным.
— Дошёл, - прошептал он, увидев ученика. И закрыл глаза.
В ту ночь Ими-Ра-Меша впервые понял, что значит остаться без корней. Старик был единственным, кто помнил его мальчишкой. Кто видел, как он рос. Кто называл его «Псом» не как прозвище, а как имя, за которым стояло что-то тёплое. Теперь некому было называть.
Жрецы, воспитавшие его, ушли следом. Один за другим. Кого-то забрала старость, кого-то — раны, полученные в молодости, когда они ещё сами ходили в битвы. Храм, где когда-то принимали младенца Траина, опустел. Новые жрецы приходили, служили, уходили. Они не знали его. Для них он был просто военачальник, один из многих, кто заходит поставить свечу перед походом.
Тот, кто принимал его из рук рыбаков, умер тихо, во сне. Говорят, перед смертью он улыбался и шептал что-то про свет. Ими-Ра-Меша пришёл на погребение, стоял в стороне, смотрел, как заворачивают тело в пелены, как опускают в песок. И молчал. Он не умел плакать. Разучился давно.
Товарищи по первому отряду полегли один за другим. Он помнил их лица. Имена. Кто как смеялся, кто как точил меч, кто пел в походах странные песни северных земель. Они уходили понемногу — в стычках, в засадах, от ран, которые не успели залечить. Сначала редко, потом чаще. А потом настал день, когда он пересчитал живых и понял: из тех тридцати, с кем он начинал, не осталось никого. Только он.
Иногда ему казалось, что смерть просто забыла о нём. Или, может быть, берет на слабо — хочет посмотреть, сколько можно забрать у человека, прежде чем тот сломается. Он не ломался. Просто становился тише.
Даже враги, с которыми он сражался годами, сменялись новыми. Раньше он знал тех, кто стоял по ту сторону. Мумии были разными: у каждого гнезда — свой почерк, свои повадки, свои сильные и слабые стороны. Он изучал их, как охотник изучает зверя. Знал, откуда какой удар ждать, где какая тварь прячется, какую лучше жечь сразу, а какую можно добить копьём.
Но годы шли. Старые враги рассыпались в прах, новые приходили из глубины пустыни. Они не знали его. Для них он был просто живой, просто мясо, просто препятствие на пути к тёплой крови. Он перестал запоминать их лица. Зачем, если завтра они сменятся новыми?
К двадцати семи годам он остался один. Совсем один.
Вокруг были тысячи людей — солдаты, офицеры, жрецы, торговцы, крестьяне. Они кланялись ему, просили совета, боялись его гнева и уважали его имя. Но среди них не было ни одного, кто знал бы его мальчишкой. Ни одного, кто помнил бы время до шрамов. Ни одного, кто мог бы подойти и сказать: «Помнишь, Траин, как мы тогда…» Никого. Он стал островом посреди людского моря. Всегда на виду. Всегда один.
Амулет с именем «Траин» всё ещё был на нём.
Годы сделали своё дело: пот, кровь, песок и время стёрли буквы почти до гладкости. Теперь это был просто кусочек потёртого металла, на котором угадывались лишь тени когда-то вырезанных знаков. Если не знать, что там было написано, — не прочтёшь. Иногда по ночам, когда отряд засыпал, а пустыня затихала, он садился у костра, доставал амулет и подолгу смотрел на него.
Пытался вспомнить. Кто назвал его Траином? Мать, которая положила его в тростниковую лодку и оттолкнула от берега? Отец, который не смог защитить? Прохожий, подобравший младенца и нацарапавший имя на первом попавшемся камне, прежде чем исчезнуть в пустыне?
Память молчала. Он вглядывался в стёртые буквы, водил по ним пальцем, словно надеясь, что прикосновение вернёт утраченное. Но металл оставался холодным и немым. В нём не было ответов. Только вопрос, который он задавал себе каждую ночь:
Имя Ими-Ра-Меша было громким. Его знали все. Его боялись. Его высекали на стелах и вписывали в летописи. Но оно было чужим. Оно было маской, доспехом, боевым кличем — всем, чем угодно, только не им. А своё имя он терял.
С каждой стёртой буквой на амулете, с каждым годом, прожитым в одиночестве, с каждой новой битвой, где некому было крикнуть: «Траин, берегись!» — он умирал по кусочкам. Не телом. Тело, как назло, жило. Зарастало. Восстанавливалось. Вставало и шло дальше. Умирало другое. То, что внутри.
Однажды, сидя у костра, он поймал себя на мысли, что уже не помнит своего голоса. Того, каким говорил в детстве. Того, каким смеялся — если вообще когда-то смеялся. Того, каким звал бы мать, если бы она была рядом. Голос Ими-Ра-Меша был низким, ровным, чуть хриплым от песка и многолетнего молчания. Это был голос командира, голос приказа, голос смерти. Но это был не его голос. Или уже его? Он перестал понимать, где кончается маска и начинается лицо.
В ту ночь он долго сидел, глядя на амулет. Потом медленно, словно впервые, поднёс его к губам и прошептал:
Звук ушёл в пустоту, не найдя отклика. Ветер подхватил его, унёс в темноту, смешал с песком и шорохами ночи. Никто не ответил. Никто не окликнул в ответ.
Он спрятал амулет под доспех, туда, где тот висел столько лет, что уже стал частью тела. Надел маску — тяжёлую, звериную, с золотыми прорезями для глаз. Поднялся. Впереди была очередная битва. Очередной поход. Очередной день, когда нужно быть Ими-Ра-Меша, главнокомандующим, псом пустыни, карающим мечом земель. А Траин остался там, у костра. Маленький мальчик, которого никто не звал по имени. Мёртвый уже столько лет, что и хоронить нечего.
Наутро солдаты видели, как он стоял на краю лагеря и смотрел на восход. Маска скрывала лицо, но что-то в его фигуре было другим. Тише. Спокойнее. Словно человек, который наконец смирился с тем, что его уже нет.
— Командир, - подошёл молодой офицер. - Выступаем?
Он медленно повернул голову. Из прорезей маски на офицера смотрела тьма. Не злая. Не страшная. Просто пустота.
— Выступаем, - сказал голос, в котором больше не было ничего человеческого.
И они ушли в пустыню. А где-то там, в груди, под доспехом, под шрамами, под маской, висел потёртый амулет с почти стёртым именем. И если бы кто-то мог заглянуть внутрь этого человека, он бы увидел, что там, в самой глубине, всё ещё теплится крошечный огонёк. Тот, кто когда-то был Траином, ещё не умер до конца. Он просто ждал.
ГЛАВА 6. между двух земель.
Война с мёртвыми не кончалась. Она просто была — как пустыня, как Нил, как восход и закат. Иногда стихала, затаивалась, позволяя людям верить, что проклятие отступает. А потом выползала из песков снова — из новых гробниц, из старых ран, из самой тьмы, что поселилась в сердце Египта в тот день, когда Осирис разгневался на мир.
Маги рождались и гибли. Одни — в младенчестве, не успев разжечь свою искру. Другие — в юности, когда дар только просыпался и делал их уязвимыми. Третьи — в зрелости, уже прославленные, уже надеявшиеся, что именно они станут теми, кто остановит кошмар. Ни один не мог похвастаться победой.
Слух о нём разошёлся по обеим землям.
Фараоны Чёрной земли, Та-Камет, призывали его к своему двору. Они принимали его в колонных залах, среди золота и лазурита. Жрецы читали хвалебные гимны, писцы записывали его имя в летописи.
Фараоны Красной земли, Та-Дешрет, тоже звали его. Они не могли дать золота — их казна была скудной. Но они давали уважение. Место у очага, где даже царь вставал, когда входил воин в маске.
Раз в несколько лет случалось перемирие.
Фараон Та-Камет и фараон Та-Дешрет встречались на нейтральной полосе, у высохшего рукава Нила. Жрецы читали молитвы, писцы составляли свитки договоров, военачальники смотрели друг на друга волками, но кивали и подписывали мир. Общий враг был страшнее.
В такие дни армии объединялись. Ими-Ра-Меша вёл их. Он знал все тропы, все логова, все повадки нежити. Когда перемирие заканчивалось, фараоны расходились по своим дворцам. Армии уходили на север и на юг. Пустыня пустела. И каждый раз перед уходом к нему приходили гонцы.
У него не было своего угла. Не было дома, не было семьи. Но были солдаты.
Те, с кем он делил хлеб и воду. Те, кого вёл в бой. Те, кто видел его маску чаще, чем собственное отражение. Когда заканчивалась война, когда фараоны звали его к себе, а он отказывался, он просто шёл в ближайший гарнизон. Любой. Чёрной земли или Красной — ему было всё равно.
Там всегда находилось место. В казармах пахло потом, медью, дешёвым пивом и дымом очагов. Там было шумно, тесно, грубо. Солдаты играли в кости, переругивались, травили байки, храпели по ночам так, что стены дрожали.
Для фараонов он был легендой. Для солдат он был своим.
— Командир пришёл! - раздавалось у входа, и казарма оживала.
Ему уступали лучшее место у очага — не потому, что боялись, а потому, что уважали. Кто-то протягивал миску с похлёбкой, кто-то — кружку пива, кто-то просто хлопал по плечу и садился рядом, не требуя разговоров.
Он садился у огня, иногда снимал маску, и молчал. Смотрел на пламя, слушал гомон голосов, чувствовал тепло, идущее от десятка тел, прижатых друг к другу в тесном помещении.
Это не было домом. Но это было близко.
Говорили, сам Геб однажды взглянул на него с небес.
Бог земли, вечно лежащий под тяжестью небесного свода, приподнялся на локте и посмотрел вниз, туда, где маленькая фигурка в звериной маске стояла на гребне бархана, глядя на запад, откуда всегда приходила смерть.
— Смотри, - сказал Геб своей сестре-жене Нут, раскинувшейся над миром звёздным пологом. - Этот человек не имеет дара. Ни капли магии. Но сражается как бог.
Нут медленно повернула своё бесконечное тело, и мириады звёзд дрогнули, отражая её взгляд. Она долго смотрела на воина внизу, на его маску, на его шрамы, на его руки, сжимающие копьё.
— Он сражается не как бог, - ответила она наконец. Голос её был шелестом ветра в вышине, дыханием самого неба. - Он сражается как тот, кому нечего терять.
— Это страшнее, - сказал он. - Боги сражаются за что-то. За власть, за любовь, за месть. А этот…
— Этому терять нечего, - закончила Нут. - У него нет дома. Нет семьи. Нет имени, которое кто-то помнит. Только война. И может быть, поэтому смерть обходит его стороной. Она не знает, за что его забрать. Он уже пуст.
Боги замолчали, глядя на человека внизу. А он, не зная о том, что стал предметом разговора небожителей, просто стоял и смотрел в пустыню. Ждал врага. как ждал каждый день последние двадцать лет.
У него не было дома. Казармы, палатки, ночлеги в храмах и у костров — это не дом. Дом там, где тебя ждут. Где знают, что ты любишь на ужин. Где есть угол, в котором можно снять маску и просто молчать, не боясь, что кто-то увидит твоё лицо.
Не было семьи. Ни жены, ни детей, ни братьев, ни сестёр. Даже тех, кого можно было бы назвать друзьями, давно не осталось. Были соратники, были подчинённые, были те, кто шёл за ним в бой и иногда возвращался. Но друзей — не было.
Те, кто мог бы стать друзьями, лежали в песках. Кто у западных скал, кто в ущелье Вади-эль-Холь, кто в безымянных могилах, засыпанных ветром так давно, что уже никто не помнит, где их искать.
Не было даже имени, которое кто-то помнил бы. Ими-Ра-Меша — это был титул. Маска. Функция. Так называли его фараоны, писцы, солдаты, враги. Но никто не звал его по имени, потому что никто не знал, как его зовут на самом деле.
К тридцати пяти годам он перестал считать годы. Зачем?
Каждый день был похож на предыдущий. Подъём до рассвета, пока пустыня ещё дышит холодом. Битва — или не битва, если повезёт. Костёр вечером, когда солдаты варят похлёбку и переговариваются вполголоса, косясь на его маску. Сон — короткий, чуткий, без сновидений.
Иногда ему казалось, что он уже умер. Что тело просто забыло упасть. Что оно ходит, сражается, ест, дышит по привычке, а душа — если она вообще у него была — давно ушла в поля Иалу и бродит там среди тростников, не находя дороги назад. Но по утрам он просыпался. Тело слушалось. Руки держали копьё. Ноги несли вперёд. Значит, ещё жив. Или уже нет — какая разница?
ГЛАВА 7. настоящее.
Сейчас ему около тридцати семи. Или вечность — в пустыне это почти одно и то же.
На западе, там, где пустыня встречается с небом, второй год растёт пирамида. Он видел её издалека, когда проходил с отрядом мимо Мемфиса. Огромная, ещё не завершённая, но уже заслоняющая солнце. Тысячи людей таскают камни, архитекторы чертят планы, жрецы освящают каждый блок.
Говорят, она будет величайшей из всех. Говорят, через тысячу лет люди будут смотреть на неё и вспоминать имя фараона Хуфу. Ими-Ра-Меша стоял на гребне бархана и смотрел на пирамиду. Ветер трепал края плаща, песок позёмкой стелился у ног.
Люди строят гору, чтобы их имя жило вечно. А он… у него даже имени нет. Только то, которое дали ему фараоны, — громкое, звонкое, пустое. Пирамида останется. А он уйдёт в песок, и ветер развеет его след быстрее, чем жрецы допишут летопись последней битвы. Он подумал об этом и пошёл дальше. Пирамида осталась за спиной.
В лагере, где остановился отряд, солдаты говорили о пирамиде.
— А мы? - спросил молодой воин, глядя на костёр. - Мы тоже строим вечность?
— Мы строим покой. Чтобы они могли строить свои пирамиды. Если бы не мы, мёртвые давно сожрали бы всех каменотёсов.
Молодой посмотрел на Ими-Ра-Меша, сидевшего чуть поодаль.
— А ты, командир? Ты что строишь?
Тишина повисла над костром. Все замерли. Ими-Ра-Меша медленно повернул голову.
— Я ничего не строю, - сказал он. Голос низкий, ровный. - Я просто не даю разрушить то, что построили другие. Пирамиды увидят тысячелетия. А меня забудут через год после смерти. Так и должно быть. Воинам не нужна память. Им нужна война.
Он отвернулся к огню. Разговор был окончен.
После боя он сидел в казарме у очага. Снял маску — только здесь, только среди своих. Шрамы тускло блестели в свете огня.
Рядом плюхнулся старый сержант, протянул кружку с пивом.
— Говорят, Хуфу хочет, чтобы его имя вечно жило. Чтоб через тысячу лет все знали.
— А ты? = сержант вдруг посмотрел на него. - Ты не хочешь, чтобы помнили?
Он долго молчал, глядя на огонь.
— Меня помнят, - сказал наконец. - Каждый раз, когда идут в бой. Каждый раз, когда боятся. Каждый раз, когда умирают.
— Фараонов помнят по пирамидам, - добавил он тише. - А воинов помнят по шрамам. На своих телах. На телах врагов. На телах тех, кого не спасли.
Он допил пиво, поставил кружку.
— Моя пирамида — это песок, который насыплется мне в глаза. И ветер, который развеет моё имя.
Сержант хлопнул его по плечу и ушёл. А он остался сидеть, глядя на огонь.
— Командир, - подошёл молодой офицер. - На востоке новая волна. Мумии выползают у самого Нила.
Солдаты зашевелились, засобирались. А он на миг задержал взгляд на западе, где в утреннем мареве угадывалась пирамида. Огромная. Вечная. Немая. Она будет стоять тысячелетия. А он уйдёт в песок. Но пока он нужен здесь. Он повернулся и пошёл к отряду.
— Ими-Ра-Меша, - прошептал кто-то за спиной.
Он не обернулся. Под маской, под доспехом, под слоями шрамов всё ещё жил тот, кого звали Траин. И пока он жив — война не кончится. А может быть, война и есть его пирамида. Не из камня — из памяти тех, кто сражался рядом. она не простоит тысячу лет. Но она будет. Пока жив хоть один солдат, который скажет:
— Я видел его. Я сражался рядом с ним. Он был человеком.