Абонент недоступен
Ноябрьский Питер — это не погода. Это диагноз. Хроническая недостаточность света с осложнением в виде мокрого снега.Часть 1. Принцип голодного художника
Ноябрьский Питер — это не погода. Это диагноз. Хроническая недостаточность света с осложнением в виде мокрого снега.
Я сидел в баре на Жуковского, гипнотизируя остатки виски. В кармане лежала последняя тысяча и письмо из издательства «Новая проза». В письме было много вежливых слов, но суть сводилась к одному: «Ваш роман о природе экзистенциального ужаса гениален, но продать мы его сможем разве что вашей маме. Пишите проще».
Я не ответил. Тело в кашемировом пальто село само. Запахло не серой, а дорогим табаком и деньгами. Таким, знаешь, хрустящим запахом.
— Хороший текст, — сказал незнакомец. Он не смотрел на меня, он листал меню. — Я читал ваш черновик на «Самиздате». Про зеркала и пустоту. Сильно.
— Вы из редакции? Если пришли вернуть рукопись, могли бы отправить курьером.
— Я не из редакции. Я инвестор. Вкладываюсь в… недооцененные активы.
Он повернулся. Лицо гладкое, как маска, глаза водянистые, рыбьи. Такие не моргают. Он положил на стол визитку. Черный пластик, только QR-код.
— Я знаю, что вам нужно. Деньги. И тишина, чтобы работать.
— И что я должен сделать? Убить кого-то?
— Хуже. Писать, — он улыбнулся одними губами. — У меня есть сетка псевдонимов. Эротика, бояръ-аниме, женские детективы. Рынок требует мяса, Марк. Свежего, сочного мяса. Вы умеете писать. Просто смените настройки. Уберите сложность. Дайте людям эмоции. Примитивные, яркие, как китайская гирлянда.
— Вы предлагаете мне писать порнуху? — я рассмеялся. Зло, пьяно. — Я вообще-то диссертацию писал по феноменологии.
— Феноменологией сыт не будешь. А мои авторы получают по триста тысяч за том. Первый транш — завтра. Просто скачайте ТЗ.
— Слушай, дядя. Иди-ка ты лесом со своим «мясом». Я не проститутка. Я писатель. Я лучше буду жрать гречку, чем писать про «нефритовые стержни».
Я швырнул визитку обратно на стол.
— Оставь себе. Купишь совести на сдачу.
Он не обиделся. Даже не удивился. Просто пододвинул визитку чуть ближе к краю стола.
— Ты талантлив, Марк. Это твоя беда. Гордыня — дорогое удовольствие. Когда гречка кончится — код будет работать.
Я вышел из бара, чувствуя себя героем. Я не продался! Я сохранил чистоту искусства!
Гречка кончилась во вторник. В среду хозяин квартиры, лысый мужик по имени Ашот, деликатно намекнул, что искусство искусством, а за хату платить надо было еще пятого числа.
— Марк-джан, ты парень хороший, но деньги любят счет. Три дня даю. Не будет — меняй замки.
В субботу я пошел к Ленке занять денег. Она открыла дверь в халате, за ее спиной маячил какой-то хмырь.
— Ой, Марк… — она отвела глаза. — Ты знаешь, сейчас никак. Сами на мели. И вообще… ты бы нашел работу, а? Взрослый же мужик.
Я шел домой пешком. Шел дождь — тот самый, питерский, который течет не сверху вниз, а сразу тебе за шиворот.
Я пришел в темную квартиру. Щелкнул выключателем. Света не было. Пробки выбило, или управляющая компания решила добить меня окончательно.
Я сел на пол в прихожей. В темноте.
Живот сводило от голода. Хотелось курить, но пачка была пуста.
«Я писатель», — сказал я темноте.
Темнота молчала. Ей было плевать.
Я вспомнил глаза того мужика в баре. Рыбьи, пустые.
Я пошарил в кармане пальто. Пальцы наткнулись на холодный гладкий пластик. Я не выкинул ее тогда. Машинально сунул в карман. Подсознание, сволочь, оказалось практичнее меня.
Я достал телефон. Зарядки 12%.
Экран высветил QR-код. Сайт открылся мгновенно, даже на мобильном интернете.
Там не было дизайна. Только поле для ввода карты и кнопка «Принять условия».
Никаких договоров кровью. Просто оферта.
Я ввел номер карты. Руки дрожали. Не от страха — от холода и голода.
Пришло уведомление: «Аванс зачислен. 50 000 руб. Тема первого задания: „Искушение герцога“. Дедлайн — 72 часа».
Я смотрел на светящийся экран. Потом перевел взгляд на темную кухню.
— Ладно, — прошептал я. — Один раз. Просто чтобы закрыть долги. Один раз — не считается.
Я тогда не знал, что «один раз» — это самая старая ложь на свете.
Часть 2. Гурман на диете из доширака
Первый миллион я заработал за три месяца.
Оказалось, писать дрянь — это не просто легко. Это пугающе легко. Мой мозг, годами тренированный на Гегеле и Достоевском, щелкал сюжеты про «властных драконов» и «попаданцев-нагибаторов», как орехи. Я просто отключил критическое мышление. Я перестал быть творцом и стал принтером.
Деньги потекли. Сначала ручейком (закрыл долги Ашоту), потом рекой (новый макбук, доставка еды из ресторанов, такси «Комфорт+»).
Я говорил себе: «Я покупаю время. Сейчас набью подушку безопасности и сяду за свой Роман».
Но подушка набивалась, а садиться за Роман было… страшно.
Первый сбой системы случился на встрече с Ленкой.
Она пришла ко мне в новую студию на Ваське. Рыдала. Муж ушел к молодой, классика.
Раньше я бы налил вина и мы бы проговорили до утра. Я бы чувствовал её боль.
Сейчас я сидел напротив, крутил в руках бокал с дорогим рислингом и ловил себя на мысли, что мне скучно.
— Он сказал, что я стала старой! Понимаешь? Старой!
Мой внутренний редактор тут же подчеркнул эту фразу красным. «Банально. Клише. Переписать. Пусть скажет, что она стала „удобной, как разношенные тапки“. Это добавит драматизма».
Я смотрел на её красное лицо, на сопли, и не видел подругу. Я видел плохую актрису, которая переигрывает.
— Ну что ты, — сказал я. Голос был бархатным, отработанным (фраза героя-любовника из главы 4). — Боль — это лишь тень любви. Чем ярче было солнце, тем гуще тень.
Ленка замолчала и посмотрела на меня странно.
— Ты чего так говоришь? Как по писаному.
— Я писатель, Лен. Профессиональная деформация.
Я соврал. Это была не деформация. Это была ампутация. Я смотрел на живого человека, а видел набор штампов. Я хотел, чтобы она ушла, потому что у меня горел дедлайн по книге «Невеста для демона-ректора». Там страсти были ярче, понятнее и хорошо оплачивались.
Когда она ушла, я сел работать. Сцена истерики героини получилась гениальной. Я просто списал её с Ленки.
Я продал слезы подруги за тридцать копеек за знак. И спал я в ту ночь отлично.
Часть 3. Точка невозврата
К весне я понял, что ловушка захлопнулась.
Денег было столько, что я мог не писать год. Я решил: «Хватит. Пора возвращаться».
Я открыл файл со своим философским романом. Тот самый, сложный, глубокий.
Прочитал абзац. Поморщился. Слишком длинно. Слишком заумно. Кто это будет читать?
Я положил пальцы на клавиатуру. Нужно было описать закат. Метафору угасания жизни.
«Солнце садилось в багровые тучи, словно рана на небе, предвещая беду...»
Стер. Ударил кулаком по столу.
Я не мог! Я физически не мог построить сложную фразу. Мой словарный запас, мой синтаксис — всё было отравлено бульварщиной. Демон не забрал мой талант. Он его упростил. Он заменил скрипку Страдивари на синтезатор с тремя кнопками: «Секс», «Кровь», «Пафос».
Вечером была встреча с читателями в «Буквоеде».
Полный зал. Женщины с горящими глазами. Они обожали «Марка Стила».
— Скажите, Марк, откуда вы так знаете женскую душу? — спросила дама в первом ряду.
Я смотрел на них и чувствовал тошноту. Я презирал их. За то, что они жрут этот фастфуд. И презирал себя за то, что я — шеф-повар этой помойки.
— Женщина — это загадка, которую мужчина хочет разгадать, но боится ответа, — выдал я дежурную мудрость.
Каждая подпись выскребала из меня остатки самоуважения. Я был богатым, успешным трупом.
В толпе я увидел Его. «Инвестора». Он стоял у стеллажа с классикой и листал Достоевского. Поймал мой взгляд. Подмигнул. И поставил Федора Михайловича обратно на полку, корешком внутрь.
Часть 4. Исповедь на продажу
Дорогой алкоголь хорош тем, что убивает печень элегантно, без сивушного запаха. Но душу он не лечит.
В пьяном угаре я решил отомстить. Им всем. Демону. Себе. Читателям.
Не роман. Не фикшн. А протокол своего падения.
Я писал запоем, как в юности. Про бар. Про сделку. Про Ленку. Про то, как я разучился любить и стал видеть мир картонным. Я вывернул себя наизнанку. Я думал: «Вот оно! Это будет бомба. Люди прочитают и ужаснутся. Они поймут, что я их ненавижу, что я пуст».
Книга вышла под названием «Сделка».
— Автор деконструирует жанр изнутри!
— Какая холодная, циничная исповедь героя нашего времени!
Никто не поверил, что это всерьез. Все решили, что это стилистический прием. Мой крик о помощи восприняли как гениальный перформанс.
«Инвестор» прислал смс. Всего два слова:
«Отличная монетизация. Ждем сиквел».
Я сидел в квартире за 20 миллионов, смотрел на город и понимал: демон выиграл дважды. Я продал душу. А потом я продал рассказ о том, как я продал душу. И получил за это премию «Книга года».
Часть 5. Вне зоны доступа
Вчера я шел по Невскому. Ноябрь, дождь, всё как тогда. Только пальто теперь от Brioni, а в кармане не последняя тысяча, а платиновая карта.
Громада собора нависала над проспектом. Темная, мокрая, вечная.
Я помнил, что там, внутри, должно быть что-то важное. Какой-то ответ. Или хотя бы тишина, которая не давит, а лечит.
«Зайди, — подумал я. — Просто зайди. Постой. Помолчи».
Ни страха. Ни трепета. Ни надежды.
У меня внутри просто не осталось органа, который мог бы срезонировать с этим местом. Как если бы дальтоник пришел в картинную галерею. Он видит рамы, холсты, но не видит цвета.
Я видел камень, золото, туристов. Бога я не видел.
Мимо прошла старушка, перекрестилась. У неё был коннект. У меня — нет. Мой тарифный план этого не предусматривал.
— Грамотно сработано, Шеф, — сказал я в низкое небо. — Никаких котлов и вил. Просто тишина.
Я развернулся и пошел прочь, к каналу Грибоедова. Мне нужно было домой. Дедлайн горел. Читатели ждали новую книгу про раскаявшегося грешника.
Я ведь теперь лучший специалист по пустоте.