Часть 4. Лимонный
Их снова отправляют в Тоннель. Я три дня доставала Калеба, чтобы тот разрешил приехать в Скайхевен: звонила по несколько раз на дню, написывала каждую минуту, жалобно умоляла, дула губы по видеосвязи — всегда на это велся, и теперь сработало. «Ты ведь пропустишь учебу, так нельзя». Пришлось врать, что мне очень нужно попасть то ли на концерт, то ли на выставку — я обещала Гидеону не рассказывать, что теперь знаю: шанс не вернуться намного выше, чем меня уверяли.
Я проторчала в ванной час или больше, укладывая волосы, выравнивая стрелки и подкрашивая губы; сменила три заколки и четыре блузки. Тщательно выпрямленные волосы спустя сорок минут легли в локоны, алую помаду вытеснил розовый мерцающий блеск.
Ресторан пять звезд — столовая в Скайхевене. Годится?
Уже собираюсь. Калеб ругается, что долго.
Ничего, он подождет. И я тоже жду с нетерпением.
Трепет трепету рознь, и если раньше — это был страх неизвестности и неуверенность, то сейчас — лишь приятное предвкушение.
В столовой шумно, звенит посуда, в одном углу сидят слишком серьезные и тихие — понятно, звание повыше, в другом — смеются и галдят. Едва переступив порог, сразу выискиваю взглядом, проверяю каждый стол, каждую черту лица, сравниваю каждый силуэт, пока не найду тот самый.
— Давно ты не была в Скайхевене, уже, наверное, забыла, как тут все устроено. — Смеется Калеб на ухо, чтобы перебить гул. — Не потеряйся только.
Он берет меня за руку, сжимает ладонь чуть крепче и ведет к столу, где сидят его сослуживцы и где сидит он. Люди вокруг толпятся, просятся пройти, извиняются, что наступили на ногу, маневрируют с подносами в руках, ломящимися от тарелок с едой средней паршивости, и стараются не разлить уже остывший чай.
Гидеон нас еще не видит — отвлечен болтовней и даже смеется, я же его уже заметила и в мыслях подбираю взгляд, мимику, интонацию и фразу; как присяду на соседний стул, если будет свободен, как встану напротив, если будет занято, обязательно полубоком, потому что профиль лучше; руки спрячу в карманы или нет — за спиной, а может, буду держать книгу, какой-нибудь научпоп про космос или генетическую эволюцию, или лучше классику, будто только что взахлеб читала, но меня отвлекли — да, так лучше всего.
— Смотрите, кого я привел, — Калеб кричит радостно, пробираясь сквозь толпу первым, тащит меня за руку, и я почти спотыкаюсь о чьи-то берцы.
За столом все внимание резко обращается к нам, но мое обращено лишь к одному. Подобранные мимика, интонация и фраза рушатся о застигнутые врасплох темно-серые глаза. Он кивает и улыбается, я — киваю в ответ и оглядываю остальных за столом. Нельзя, чтобы было слишком очевидно.
За стол принимают радушно, под радостные возгласы, сажают на лучшее место — на лучшее в их понимании. Ни рядом с Гидеоном, ни даже напротив. Я преодолела расстояние в сотни километров, но не могу преодолеть несколько стульев, пилотов и тарелок с кашей. Вопросы сыплются один за другим: как дорога, как академия, как экзамены, как тебе у нас нравится, буду ли остывший чай или сок, помню ли я какого-то Льюиса, на сколько сантиметров выросла — я, блин, уже не расту — и какие у Калеба слабые стороны. Голова занята совершенно другим, и хотелось бы, чтобы остальной мир хотя бы на минуточку, хотя бы на секундочку стих, а лучше исчез и оставил нас наконец вдвоем.
Я стараюсь не цепляться взглядом и не задерживать его надолго, но его глаза уже в третий раз пропускают встречу. Разве он не должен точно так же искать взглядом меня? Он смеется слишком громко и самозабвенно, разве он не должен смеяться только с моих шуток?
Гидеон откидывается на спинку стула, и теперь я замечаю причину смеха.
— Хах, Вики, это уже чересчур! — он смеется и отмахивается.
За чуть более чем секунду успеваю собрать досье: миниатюрная, подтянутая, летная форма ей идет. Каштановые вьющиеся локоны, выразительные голубые глаза, высокие скулы, пухлые губы, прозрачный или слегка персиковый блеск, тонкие запястья, серебряная цепочка, свежий бежевый маникюр.
Смеется тоже, но наигранно — такое по глазам всегда заметно. По голубым, мать его, глазам. Я поймана за разведкой, но ничего с этим не делаю — замерла как вкопанная; Вики наклоняется к Гидеону ближе, губами почти касается уха, прикрывает заговорщицки ладонью, уголками глаз по-лисьи улыбается и что-то нашептывает — что она ему нашептывает?! — смотрит мне в глаза, и Гидеон снова заливается смехом. Его ладонь опускается на ее плечо.
«Есть одна девушка. Мы недавно начали хорошо ладить с ней, хотя знаю ее давно»
«Младше меня», — она должна быть младше Гидеона.
— Калеб, — пытаюсь поддержать иллюзию вовлеченности в разговор, пародируя улыбку, — а ты самый старший, получается?
— Хах, для тебя мелкая — всегда. — Он почти отхватывает подзатыльник, что веселит его вдвойне, — традиционная порция издевки получена. — Вообще нет, Люк самый старший из нас, правда, Люк? Точно. Потом идет Джимми. А в конце стола — новички. Гидеон с ними сидит, наверное, рассказывает про очередной полет. Красуется, засранец. — Калеб заливается смехом, остальные подхватывают.
Нет-нет-нет. На что я вообще рассчитывала?
Голова звенит от мыслей, и гул, кажется, стал еще сильнее, лезет прямо в уши, пытается забраться под кожу. Приехала сюда как дура. Злость или разочарование — отрефлексирую позже. Тяну Калеба за рукав, чтобы тот наклонился, и шепчу ему на ухо:
— Мелкая? Все в порядке? Мы же только что пришли, — он отдаляется и обеспокоенно смотрит. Глаза бегают, пытаются найти ответ и расшифровать эмоции.
— Да, все в порядке. Устала после дороги, наверное. Голова разболелась, — надеваю и застегиваю куртку, мельтешу, осматриваю стол, если ничего не оставила, и всем видом показываю спешку.
— Ничего не болит? У тебя глаза блестят. Заболела? — Калеб начинает суетиться, собирается сам, подхватывает рюкзак и перекидывает через плечо. — Пойдем домой. Ребята, увидимся позже.
Я не оглядываюсь. Не хочу видеть. Не хочу, чтобы снова в груди закололо, хотя мысли справляются и без моей помощи — рисуют образы и прокручивают их в голове снова и снова. Потом рисуют продолжение, например, его рука не на плече, а на талии. Или, например, фантазия рисует, что их лица слишком близко, губы приоткрыты, и они... Нет, вон из головы!
Когда двери администрации за мной захлопываются, я могу не задерживать дыхание — я и не знаю, зачем его задерживала, — и, наконец, вдохнуть. Мороз колет легкие, и я вдыхаю глубже.
— Оделась легко, вот и заболела. — Калеб заботливо поправляет мне шарф, затягивает потуже. Хочет выглядеть строгим, но поднятые и сжатые брови говорят только о сочувствии.
Привет, Лиззи. Калеб сказал, ты заболела. Как ты? Вы так быстро ушли, я даже не заметил. Не успел нормально поздороваться.
Ты долго не отвечаешь. Надеюсь, ты спишь. Сон очень полезен при простуде.
Выздоравливай как можно скорее.
Сон не приходит долго; кровать неудобная, неуютная, постельное белье — перегретое. Подушка горячая с обеих сторон, фонарь бесяче светит.
Телефон вибрировал с периодичностью раз в несколько часов до самой ночи. Если бы меня спросили, хочу ли я, чтобы он перестал писать, я бы ответила, что не знаю, но точно хочется забыть все чувства, которым я опрометчиво дала шанс.
Стук в дверь — Калеб с чаем. Снова притворяюсь спящей — нет никаких сил разговаривать. Сует мне под мышку градусник, ни о какой температуре и речи быть не может. Он, наверное, недоумевает, что со мной, но я вряд ли ему когда-нибудь расскажу. Мне нужна хотя бы одна ночь прийти в себя. Градусник пищит — 36,6, как и ожидалось. Оставляет чай на тумбочке, холодный нетронутый забирает, недовольно хмыкая, и покидает комнату, тихо закрывая дверь, чтобы не разбудить.
Нужно бы перестать обманывать себя. Все просто: больше не писать первой, отвечать сухо и безэмоционально, не искать тайных смыслов и не смеяться с шуток. Лучше — сменить номер и больше никогда не приезжать в Скайхевен. Почти идеально — найти ухажера, да такого, чтобы он локти кусал и жалел до конца жизни, что не обращал на меня внимания! Чтобы ухажер был полной противоположностью и лучше во всем в сто раз!
От глупых мыслей стыдно, от девчачьей доверчивости стыдно вдвойне. Я неуловимая охотница или кто?
Доброе утро. Надеюсь, ты выспалась и чувствуешь себя хорошо. Ты не отвечаешь со вчерашнего дня. Я переживаю.
Кофемашина громко перемалывает зерна, на сковородке шкварчит яичница, Калеб нарезает овощи.
— Доброе утро. Как ты себя чувствуешь? — он слышит мои шаги, даже когда все вокруг шумит, и я сама стараюсь остаться незамеченной.
Плетусь к обеденному столу, сажусь у окна, поджав колени. На столе появляется завтрак, от чашки с кофе исходит пар. Солнце светит ярко, как это обычно бывает в морозное утро, и даже вселяет какую-то надежду и, надеюсь, предвещает конец душевным терзаниям.
— Ты пропустила вчера концерт, на который хотела попасть.
Калеб расставляет столовые приборы и садится напротив. Аппетита нет, и вилка только терзает яичницу на тарелке.
— Ага. Ничего страшного. Будут еще концерты.
— Мне звонил Гидеон, — тело замирает и напрягается, когда слышу его имя. — Спрашивал про тебя. Сказал, что купил билеты в кино и зовет нас завтра, если тебе станет лучше.
Потерпеть завтрашний день, и я уеду. Пустяки, я справлюсь. Справлялась всю жизнь и сегодня справлюсь. В конце концов, мне все равно придется с ним видеться.
— Хорошо, давай сходим. Мне лучше. — Вилка шкрябает по тарелке, но ни один кусочек так и не попадает в рот. Встаю из-за стола резко — нужно как-то внушать себе уверенность. — Я пойду… Поучусь немного. Спасибо за завтрак.
— Ты уверена? Мелкая, мы можем никуда не идти. Можешь остаться дома и отдыхать.
— Нет, все хорошо. Правда. И я не мелкая!
Калеб смеется и считывает эту фразу как положительный знак: есть силы язвить, значит, переживать не о чем.
Нашел классные песни: *ссылка на какой-то сайт*
Звонил Калеб, сказал, что тебе лучше. Я очень рад.
Я бы могла ответить на его сообщения, но, по правде говоря, мне страшно. Меньше взаимодействий, меньше шанс снова попасться на эту удочку. Он вежлив — всегда таким был. Я бы тоже переживала о младшей сестре лучшего друга. Если я отвечу, то могу посыпаться, а вживую нам всегда легче было избегать общения.
В этот раз я и правда тепло оделась, как капуста, в тысячу слоев, да и теперь мое здоровье находится под руководством самого строгого в мире врача.
— Давай внутри подождем, они скоро подойдут. — Калеб трясущимися руками открывает дверь в кинотеатр и пропускает меня вперед.
— Гидеон и Вики, ты ее видела в администрации.
— А она что здесь делает?! — вопрос успевает вылететь раньше, чем я успеваю подумать.
— Это лучше спросить у Гидеона, — Калеб ехидно смеется, закрывая за собой входную дверь, и явно моя ревность не была идентифицирована. — Вроде бы это она нас всех позвала. Гидеон говорил, что на выходные она уезжает к себе домой, в какой-то другой город. Я не знаю, не особо знаком с ней.
Сердце срывается, в груди становится тесно, а в холле кинотеатра душно. Это какая-то злая штука. Но теперь все ясно: Гидеону просто неловко находиться с ней вдвоем, а мы с Калебом, как его хорошие друзья, естественно, должны поддержать его и помочь. Лучше не придумаешь. Насколько нужно быть бетоноголовым, чтобы не считать мои чувства? И насколько нужно быть жестоким, чтобы считать и так поступать. Я не соврала, когда писала ему, — он правда дурак. Причем огромный. Поток ненависти прерывает низкий голос:
— Привет, простите, что опоздали. Метель началась. — Гидеон, слегка смущаясь, стряхивает снег с плеч. Рядом стоит она. Слишком расфуфыренная, и помада яркая. Это ни капельки не красиво. Калеб только открывает рот, чтобы поздороваться, но я опережаю заявлением:
— Я хочу попкорн! — разворачиваюсь на сто восемьдесят и огромными шагами ухожу к стойке с попкорном. Глаза б мои их не видели.
Опоздание наших голубковсыграло на руку — пробираться к местам пришлось в темноте, и времени на поболтать не осталось, к счастью. В воздухе и так висит эта странная атмосфера. Посмотрю фильм и уйду.
Времени разбираться, кто где сидит, тоже нет: сзади цоканье и недовольное ворчание — фильм уже начался. Сажусь рядом с Калебом, подальше от этих двух; Гидеон, как джентльмен, пропускает Вики вперед, и та усаживается рядом с Калебом — отлично, хорошо, что не рядом, — а сам садится возле.
Не веду даже взглядом — мне абсолютно все равно. Я уже даже и имени Гидеона не помню, да и фильм намно-о-ого интереснее. И сколько бы я себя в мыслях ни переубеждала, тело все же предает: за все два часа фильма я не пошевелилась, и мышцы почти свело от напряжения. Время от времени я чувствовала на себе его взгляд мельком, вжималась в сиденье, чтобы стать меньше и незаметнее, поглядывала на часы — с прошлого раза прошло минуты три.
Сбоку слышится шуршание — зрители с нижних и верхних рядов оглядываются на Гидеона, тот что-то ищет в рюкзаке и старается быть тише, но получается еще хуже; бормочет невнятное себе под нос, замирает каждый раз, когда кто-то шипит — я сжимаю губы, чтобы не засмеяться, и когда сцена заканчивается, и экран на мгновение гаснет, что-то мягко опускается мне на колени. Экран вновь загорается, Вики шепчется с Калебом — они о чем-то хихикают, Гидеон смотрит вперед, будто ничего не было, и бумажный выпуклый конверт появился у меня перед глазами сам по себе. Наверное, все же что-то забыла в администрации. Прячу конверт в сумку и точно так же невозмутимо продолжаю смотреть этот бесконечный фильм.
Метель появилась внезапно, вне прогнозов, и улицы прилично замело; снег снует в глаза и рот, ветер задувает под капюшон. Может, хотя бы природа сегодня на моей стороне — пришлось разойтись по домам, пока хоть что-то еще способно передвигаться в снежной буре. По дороге Калеб ругается на метеорологов и обещает приготовить пирог, раз еще не поздно.
Пальцы начинает жарить, стоит оказаться в тепле, кожа на ногах покалывает, и нос краснеет, снег на меху капюшона слипся в комки. Калеб все еще ругается, что зимняя куртка совсем не зимняя у меня, и говорит, что нам обязательно нужно сходить в магазин и купить подлиннее, хотя что он в этом вообще понимает.
Переступив порог комнаты, я обессиленно валюсь на кровать. Вечер или дорога домой — непонятно, что было тяжелее. Сумка скатывается с кровати и падает возле, бумажный конверт выпадает из нее.
Тянусь к конверту, не слезая с кровати — увесистый. Невзрачный, из желтой бумаги, как для писем, с подписью: «Для Лиззи». Клапан конверта не отлипает, и желтая бумага рвется посередине. Внутри — письмо, сложенное вдвое, и леденцы на палочке.
Впервые это делаю, так что оно, наверное, будет корявым и простым, зато честным.
Я бы мог написать тебе сообщение, но ты их перестала читать. Я бы мог сказать тебе это все вживую, но ты явно избегаешь встречи. Но не страшно. Пусть будет письмо.
Я решил написать, потому что однажды пообещал себе, что больше не буду ни о чем жалеть. Жалеть, что промолчал, струсил или просто убежал. Когда мы были в Тоннеле, мы… Ну, в общем, я тебе рассказывал. Вот тогда я себе пообещал. Совсем скоро нас снова отправят туда, и я не спал ночь. Не потому, что мне страшно — мне не страшно. Я кое о ком думал.
Не знаю, поняла ли ты тогда, что я говорил о тебе? Наверное, ты испугалась, поэтому и начала избегать меня. Я понимаю. Но я точно буду жалеть, если не скажу этого прямо.
Лиззи, ты классная и красивая. А еще мне нравишься.
Взамен ничего не прошу. Наверное, это просто проявление эгоизма, и, возможно, так я обременяю тебя. Надеюсь, ты простишь мне это, и то, что говорю это в письме, а не словами, как обещал — не хочу, чтобы тебе было еще более неловко.
Письмо можешь сжечь или порвать, как будто ничего не было. Может, ты его выбросишь, даже не открыв — я все равно не узнаю. Но я подыграю, так что ни о чем не волнуйся.
Главное, одевайся тепло и не забывай шарф. Болеть не круто.
P.S. Твои любимые леденцы, как и обещал.
P.P.S. Кстати, я на самом деле не курю. Ты не поверишь, но тогда я притворялся.
Звенящая тишина в ушах, и сердце вырывается из грудной клетки. Суматошно ищу телефон и дрожащими руками набираю сообщение:
Завтра я приеду. Дождись меня.
Калеб зовет на кухню, в доме пахнет пирогом, а Гидеон дурак.