Часть 1. Тутти-фрутти
— Он пялится. Пялится и сразу отводит взгляд. Уже третий раз замечаю, — говорит Мегги тихо, склонившись и завязывая узел пояса зимнего пальто. Вокруг шум и гул — последний день учебы в академии охотников перед зимними каникулами.
— Конечно, я бы тоже пялилась на эти дебильные оленьи рога. Угораздило снова повестись на дурацкий спор с Калебом. Этот засранец все подстроил, я уверена. Ничего-ничего, еще отыграюсь, он у меня месяц улыбаться не будет.
— Я имею в виду его друга. И я думаю, он смотрит на тебя, а не на рога.
— Я тебе серьезно говорю, — Мегги затягивает узел, застегивает пуговицу пальто под самым подбородком — обещали мороз после полудня — и поправляет волосы. — Смотри, встань к ним спиной, а когда я дам команду — обернешься.
Мегги хватает меня за плечи, разворачивает спиной к Калебу и Гидеону, поправляет мне заботливо волосы и, конечно же, оленьи рожки. Улыбается ехидно и бросает:
— Ой, да иди ты… — не успеваю договорить, как она замирает, смотрит строго в глаза и проговаривает членораздельно, стараясь не сильно шевелить губами.
Я резко оборачиваюсь, Гидеон резко отворачивается, зато поворачивается Калеб.
— Ну вы там скоро? Ярмарка так закроется. Олени не должны быть такими медленными.
Пялился. Точно пялился. Я успела словить его — глаза в глаза, испуг и реакция.
— Я тебе говорила, — шепчет Мегги за спиной и хихикает.
— Да он испугался, бедный, — отвечаю с показным безразличием, резко застегиваю молнию куртки и уверенным жестом откидываю за спину конец шарфа. — Идем уже.
На улице мороз щиплет за щеки и нос, куртка по пояс не сильно спасает, и знобить начинает уже с порога. Перетаптываюсь с ноги на ногу, люди на ярмарке смеются, пьют пунш, болтают — пар возле лиц клубится в воздухе.
Калеб наконец-то вернулся из академии, хоть и ненадолго. Дома хотя бы не будет так уныло. День и так не задался: сначала пролитый кофе на белую рубашку, опоздание, засохшая зубная паста на подбородке, с которой я отходила первые три пары, — Мегги уверяла, что не видела, — сон четыре часа. А с прошлой недели остался осадок от заваленного экзамена. Пришлось спровоцировать Калеба, чтобы тот захотел поспорить, — так и вышло, знаю его как облупленного. Что угодно, лишь бы отвлекся и не узнал, что я провалилась, потому что тогда начнутся бесконечные занудные лекции, напутствия, корректировка моего режима и, что хуже, занятия вечером, чтобы поднатаскать. Я и сама справлюсь. Вишенкой на торте — он привез с собой Гидеона без предупреждения. Заявились без звонка на пороге на день раньше, и я открыла дверь в запачканной футболке — попсовая музыка рвет сабвуфер, немытая посуда в комнате, патчи под глазами и домашний носок протерся на пятке левой ноги. А сегодня еще и эти рога. Калеб тоже знает меня как облупленную, но почему-то никогда не видит очевидного: Гидеон не должен был увидеть меня такой. «Гидеон останется у нас на пару дней», — заявил Калеб, и из своей комнаты вчера я больше не выходила.
Даже в теплых колготках на морозе слишком холодно, но красота всегда требует жертв. Руки прячутся в карманах в попытке согреться, голова прижимается к плечам. Ну и дубак.
Хочется покурить, но Калеб не знает о моем новом хобби. Ему и не нужно — зачитает лекциями до смерти или отправит бегать марафон. Сессия не задалась, а стресс снимать как-то нужно.
— Лиззи, как учеба в академии? Мы так и не виделись с твоего поступления. Сдала уже все?
— Да, Лиззи, как экзамены? Обошла всех или носишь оленьи рога по праву? — Калеб смеется, кладет руку на макушку и начинает ерошить волосы. Чертов засранец. Уклоняюсь не совсем вовремя: лак для волос так себе защита от этих лапищ. Собираю голыми руками снег на дороге и готовлюсь к атаке.
— Ладно-ладно, я шучу, — Калеб поднимает руки в знаке капитуляции и смеется, — знаю, что тебе равных нет. Давно тебя не видел, мелкая, не смог удержаться. Но-о-о рога тебе, правда, к лицу.
Снежок прилетает точно в лоб. Гидеон смеется. Мегги хихикает в рукавицы. Спор до полуночи, осталось терпеть половину дня, и я сниму эти дурацкие рога.
— Лучше расскажите, как ваша практика в DAA? Лиззи рассказывала, что вас посылали на опасную миссию в Тоннель. Это правда?
— Ничего особенного, — Калеб отряхивает снег с волос и плеч, выпрямляет спину и, мне кажется, слегка задирает подбородок.
— Ничего особенного? — Гидеон в недоумении смотрит на Калеба. — Я чуть не поседел. А когда мы вернулись…
— Идем к той палатке, — Калеб перебивает Гидеона, меняется в лице и больше не улыбается ребяческой улыбкой. — Кто будет сладкие пирожки? Продайте, пожалуйста, вот эти с клубникой, с вишней, микс…
— А когда вы вернулись, то что? — Мегги пользуется случаем, наклоняется к Гидеону и озирается, не слышит ли ее Калеб.
— Мы, ну… Мы долго отмечали. Отдыхали. Устали тогда очень. — Гидеон не смотрит в глаза никому.
Что-то тут нечисто, но даже гадать не надо: эти двое снова попали в передрягу.
Сон в четыре часа дает о себе знать: глаза слипаются, плечи тяжелеют, мысли вязнут, вдобавок синяки под глазами, которые не замазать ничем. Вчера никак не могла заснуть, да и заснешь тут, когда твоя персональная катастрофа спит через стенку от тебя, и когда в очередной раз, благодаря братцу, предстаешь в своем самом что ни на есть монументальном виде.
Рот открывается в попытке нахвататься кислорода, зевок рвется наружу, но вой раненого зверя и выпученные глаза Мегги напоминают мне, что я все-таки не одна и вокруг люди, — рука мгновенно летит прикрыть рот. Цепная реакция неудач запущена: из кармана выпадает пачка тонких Vogue. Черт, черт, черт. Раньше меня дергается Гидеон — он уже мчится и наклоняется, чтобы поднять, но его рука останавливается в паре сантиметров, осознание ударяет в голову, и глаза — как две монеты.
Хуже и быть не может. Мегги охает, и инстинкт охотницы срабатывает мгновенно: улика устраняется быстро, пачка тонких Vogue прячется в карман. Гидеон ждет объяснений, ведь это совсем на меня не похоже, но получает только пару жалостливых глаз и брови домиком: «Не говори Калебу». Кажется, это срабатывает — он устало выдыхает, бубнит себе что-то под нос и отворачивается, будто ничего не произошло.
Полная катастрофа. Ожидание: лучшая охотница академии, красивая, прилежная. Реальность: первая с конца списка, протертый носок, курит. Что ж, у меня есть все шансы.
За два часа на ярмарке можно успеть замерзнуть, а можно взять тепло в кредит у пунша. Обязательная программа на сегодня: тир, сопутствующие соревнования «кто лучше», еще несколько пуншей, рыбалка с плюшевыми игрушками, перерыв на имбирное пиво, такси домой под глупые шутки про рога оленей. День тянется слишком долго.
Шагов и разговоров за стеной не слышно, значит, спят. Можно выйти на улицу и, наконец, покурить.
Гашу свет, аккуратно поворачивая дверную ручку, тихо проскальзываю в коридор — обязательно в мягких носочках с зайчиками, чтобы ни звука, прокрадываюсь на нижний этаж ко входной двери, накидываю куртку, и снова мороз. Ноги покрываются гусиной кожей. Иду на задний двор, куда не выходят окна комнаты Калеба. Тяну руку в карман за пачкой и зажигалкой, поворачиваю за последний угол дома и прислоняюсь спиной к стене. Достаю сигарету. Ночь сегодня красивая — небо усыпано звездами, как сахарная пудра на брауни. Теперь хочется сладкого. Завтра будет еще красивее: говорят, на морозе и рассветы прекраснее.
Зажимаю сигарету губами, фильтр пачкается в остатки вишневого блеска, подношу зажигалку и щелкаю колесиком — кончик сигареты касается язычка пламени, трещит и светится на вдохе. Дым вырывается изо рта, клубится, перекручивается и рассеивается. Господи, наконец-то.
Треск за углом пронзает тишину. Потом еще один, и еще, все громче и ближе — неужто Калеб меня засек? Этот день не может быть еще хуже. Паника охватывает меня, не успеваю потушить сигарету, как из-за угла появляется силуэт и пара глаз таращится на меня.
— Лиззи, что ты тут делаешь? — голос низкий и теплый, бархатный на слух.
— Господи, Гидеон! Ты напугал меня! Я думала, это Калеб. Только не говори ему, а то он из меня душу выжмет.
Он смотрит на сигарету в моих руках, на отпечаток блеска на фильтре, и я, немного подумав, добавляю:
— Это временное. А ты что здесь делаешь?
— Да… Я это… Вышел проветриться.
Гидеон копирует мою позу: облокачивается о стену, тянется к карману, достает пачку красных Marlboro. Немного задирает подбородок, ведет себя естественно, будто все в порядке вещей. Пачка новая, еще запечатанная. Возится с ней долго, ищет язычок целлофана не там, ругается под нос, бормочет: «Темно тут». Красная коробочка наконец поддается, и Гидеон достает сигарету с желтым фильтром, подносит ко рту, зажимает губами, вторая рука подносит зажигалку — подбородок все еще задран, как же он красив в профиль, — крутит колесико, но как-то слишком медленно, и искра не случается. Крутит два, три раза — ничего.
— Наверное, сломалась, — ворчит Гидеон и хмурит брови.
Тяну руку неосознанно в карман, мысли заняты другим: нет, серьезно? Гидеон курит? Еще и красные? Достаю розовую зажигалку, протягиваю огонек, прикуриваю в недоумении и скорее неосознанно. Свет от язычка пламени падает на острые скулы, густые темные брови и пухлые губы. Сигарета в дрожащих руках беспокойно подрагивает, он затягивается слишком резко — брови поднимаются, лицо бледнеет, и Гидеон заливается кашлем.
— И-и-и давно ты куришь? — спрашиваю недоверчиво.
— Ну так, — он затягивается еще раз, и даже в темноте видно, что краснеет и дует щеки, лишь бы сдержать кашель.
Наступает неловкое молчание, которое наступает всегда, когда мы остаемся наедине. Это чувство раздражает, потому что, как бы я ни пыталась, преодолеть его невозможно. Не потому, что не о чем говорить, а потому, что я выбрала для себя путь отрицания: ну разве друг моего брата может на меня посмотреть? Начать с того, что Калеб голову свернет. Не мне — ему. Или с того, что глупая девочка не может отличить заботу друга от проявления внимания? Может, отличает, но фантазировать не запрещено.
Руки покраснели от мороза, стоять без дрожи уже не выходит, и все же меня мучает один вопрос.
— Слушай, давай заключим договор: я расскажу тебе секрет, но взамен ты расскажешь мне один свой.
Гидеон напрягается — это видно по тому, как он перестает трястись от холода, замирает и вопросительно смотрит.
— Определенный. Я задам вопрос, но ты ответишь правду.
— Хорошо. Что ты хочешь знать?
Он прикрывает глаза обреченно — попался в ловушку. Калеб же его потом прибьет. Думает еще секунды две и решается, открывает глаза, поднимает голову и смотрит на ночное небо.
— Корабль вышел из строя в слепой зоне. Был удар, потом начали барахлить датчики, произошла разгерметизация, и мы… Сначала мы пытались понять, что произошло, и заблокировать хотя бы мостик, но все без толку. Мы не знали, что делать. Просто остались одни в черной этой бездне и смотрели на медленно опускающийся показатель уровня кислорода. Тяжело было не паниковать, чтобы дышать реже. Получалось так себе. Но все закончилось хорошо, раз мы здесь, — Гидеон усмехнулся. — В конце концов, мы вслепую выбрались из зоны, связь с диспетчером наладилась, и нас эвакуировал патрулирующий корабль. Позже мы узнали, что обломок астероида повредил фюзеляж, починить его нам бы все равно не удалось. Не говори только Калебу, что я рассказал тебе.
Я заканчиваю с первой сигаретой и закуриваю вторую, Гидеон тушит первую еще на половине.
Отвечать было нечего, но молчание теперь не было неловким. Что вообще можно ответить человеку, который был на волоске от смерти? Такой опыт принятия мне неизвестен, хотя и моя профессия обременена такими же рисками. Правда, это все кажется таким нереальным — такое случается с другими, а со мной уж точно никогда.
— Страшно отправиться туда снова?
— Страшно, — усмехнулся Гидеон, — но знаешь, на границе жизни и смерти думается острее. Многие вещи можно переосмыслить. Через месяц отправят снова. Кстати, — он засунул руку в карман, что-то целлофановое зашуршало, и достал оттуда пачку леденцов на палочке. — Ты всегда покупала их в автомате у нас на кампусе. Подумал, что скучаешь по ним, раз приезжаешь реже.
— Спасибо. Я… Это мои любимые…
— Я знаю, — он улыбнулся и помялся с ноги на ногу, как будто вспомнил, что ему холодно.
Все житейские проблемы кажутся пылью по сравнению со страхом смерти. Экзамен, рубашка, даже безответная любовь — ничто. И то ли пунш, то ли, наконец, облегчение от преодоления чувства неловкости — ведь секреты сближают, а может, сближает ночь под звездами; или даже несоразмерность наших проблем, но что-то из этого точно заставило рассмеяться до слез. Я могла больше никогда не увидеть Калеба. Я могла больше никогда не увидеть его.