Поздняя осень — Глава 74: Вы не видели мира
— Черт, — Ши Цюси перевернулся на другой бок и вытащил из-под подушки телефон. Было уже два часа ночи.
Днем он спал слишком много, и Бог Сна был от него на сто восемьдесят тысяч ли — уснуть не получалось.
Ши Цюси пристально смотрел на него при тусклом свете ночника.
Ах, как и всегда, тот хорошо кушает и спит, пока он, как евнух, отвечающий за императора, терял аппетит и не мог спать.
Хотя, если днем спать по шесть-семь часов, очевидно, ночью не заснешь.
И можно ли назвать поглощение трех контейнеров с рисом и овощами потерей аппетита? Если да, то весь остальной мир страдает анорексией.
— Апчхи… — Чи Ван закрыл глаза и чихнул, затем перевернулся на другой бок и снова засопел.
Ши Цюси приподнялся и подтолкнул для него одеяло.
Поправив одеяло и уже собираясь встать, Ши Цюси вдруг остановился.
Он прищурился и, сложив пальцы, приготовился влепить ему щелбан.
Его Величество император не сделал ничего плохого, просто евнуху Ши, который не может уснуть, неприятно лицезреть, как император сладко спит.
Ши Цюси воодушевленно подобрал нужный угол над лбом, наконец, приблизившись, он замахнулся, но в тот момент, когда средний палец замер в сантиметре от Чи Ваня, неожиданно передумал.
Он разбудит Его Величество, и тот наверняка начнет паясничать.
Ши Цюси потер пальцы и лишь осторожно коснулся длинных ресниц, стараясь не разбудить спящего.
Одна овца, две овцы, три овцы…
Шашлык из баранины, баранья отбивная, бараньи яйца, бараньи почки, баранья печень, бараньи глаза…
Ши Цюси повернулся набок и сглотнул слюну.
Он не помнил, когда заснул, помнил только то, что во сне вместе с Чи Ванем держал целую зажаренную овцу и грыз ее.
Свет проник сквозь занавески. Было только начало восьмого.
Ши Цюси сходил в ванную и умылся, а Чи Ван все еще спал. Он не знал, чем себя занять.
Не рановато ли относить Се Цинъюй банковскую карту?
Но обследования в больнице тоже начинаются ни свет ни заря, возможно, человек встал рано.
Ши Цюси в последний раз взглянул на спящего Чи Ваня, набросил пальто и вышел.
Он планировал сначала позавтракать, потом сходить к Се Цинъюй, после чего на обратном пути прикупить Чи Ваню еды.
Вчера вечером его мысли были спутаны, но сейчас, чувствуя легкий прохладный ветерок, он с запозданием осознал: вчерашнее поведение Чи Ваня, если точнее желание спать и есть, — это защитная реакция организма.
Болезнь Чи Ваня — бомба замедленного действия.
Он не знал, станет ли Чи Ваню легче после решения конфликта между ним и матерью.
Было бы неплохо встретиться и с отцом Чи Ваня.
Решить заодно проблему отца и сына, чтобы больше не мучиться.
Ши Цюси доел омлет и с облегчением выдохнул.
Съев горячее, он быстро пришел в себя. В Шанхае уже не холодно, и после одного стакана горячего соевого молока на его лбу выступил пот.
Расплатившись, Ши Цюси зашел в лавку неподалеку и взял корзинку фруктов.
Корзинка обошлась ему недорого, всего двести-триста юаней.
Однако Ши Цюси все равно чувствовал себя неважно, оплачивая ее.
У него сложилось не очень хорошее впечатление о Се Цинъюй, и ему было все равно, что она подумает о нем.
Он купил корзинку, чтобы проявить вежливость и предотвратить ситуацию, когда женщина обвинит Чи Ваня в поиске «диких», необразованных друзей.
С корзинкой в руках Ши Цюси подошел к дверям больницы и столкнулся со вчерашним охранником.
— Эй, что, собираешься повидаться со своим другом? — Охранник держал термос с чаем, еще дымящимся, и понемногу пил.
— Нет, — Ши Цюси ухмыльнулся. — Иду к… старшему, к дяде, мне нужно идти.
— Давай-давай, иди. Поговори с пациентом подольше, чтобы скрасить его тоску, — охранник из добрых побуждений дал ему совет.
Тоску? После разговора с матерью Чи Ваня, чьи мысли плутают где-то на Плутоне, боюсь, затоскую только я.
Еще раз перепроверив номер палаты на посту медсестер, Ши Цюси сделал глубокий вдох и направился туда с черной картой в кармане.
В данный момент он… немного волнуется.
Дело не в том, что он боится чужую мать, а в том, что беспокоится, что ненароком скажет что-нибудь неприятное ей, а учитывая статус пациента, это будет выглядеть некрасиво.
К тому же, пациентка беременна.
Чи Ван, этот паршивец, переложил на него такую тяжелую задачу.
Но это доказывает, что он доверяет ему, господину Ши, очень хорошему человеку.
Кхм, тогда я с неохотой войду в мутные воды ради него.
В сердцах Ши Цюси показал себе большой палец.
Чи Ван хороший и заботливый сын…
— Тот симпатичный парень, что приходил вчера — твой сын, да? Такой красавчик.
Ши Цюси остановился, 8703, это здесь. Подходя к двери, он услышал голос, явно немолодой, должно быть, принадлежащий сиделке. Ши Цюси предположил, что она нанята самой Се Цинъюй.
Видишь, посторонние хвалят твоего сына, называя красивым, ты, как мать, должна поддержать его, верно…?
— Всего лишь никчемный непутевый отпрыск, — раздался холодный женский голос, его обладательница говорила с безразличием, отвращением и нетерпением.
Успокойся, Ши Цюси, ты не можешь поссориться с человеком при первой же возможности.
Ши Цюси вздохнул и решил пока не заходить, чтобы подслушать разговор между сиделкой и Се Цинъюй.
Он хотел сам удостовериться, что Се Цинъюй — бессердечная мать, говорящая плохо о сыне при посторонних.
— Ой, как можно говорить так о своем сыне? Ваш сын выглядел обеспокоенным, кажется, он очень заботится о вас.
Сиделка — женщина лет 50-60, судя по всему, местная и говорит на шанхайском диалекте. Что бы она ни говорила, все сводилось к похвале Чи Ваня.
Тц-тц, Ши Цюси не сдержался и покачал головой.
Даже незнакомец может видеть хорошее в Чи Ване, но Се Цинъюй, одаренная этим благословением, этого не замечает. Она считает драгоценный нефрит придорожным камнем — действительно слепа.
— Ты не видела другой его стороны, — Се Цинъюй хмыкнула. — Ты никогда не сталкивалась с настолько бесполезным ребенком, как он.
Ши Цюси не собирался и дальше ждать, что скажет медсестра.
Он долго терпел и терпел, но в конце концов не сдержался и толкнул дверь.
Когда он открыл рот и сказал, что та не видела мира, Се Цинъюй нахмурилась и вежливо спросила:
— Я арендатор дома Чи Ваня. Живу в его доме, плачу аренду, стираю его одежду, готовлю и сплю с ним каждый день, — Ши Цюси намеренно подчеркнул последние слова, чем неприятнее звучит, тем лучше. Ему хотелось вызвать отвращение у Се Цинъюй.
— Вы с ума сошли? Что вы такое говорите? Пожалуйста, выйдите и прекратите говорить гадости, — Се Цинъюй подсознательно взглянула на сиделку. Встретившись с ней взглядом, та встала и помогла открыть дверь.
Ши Цюси не обратил внимания на других и продолжил говорить:
— Стало стыдно? Почему же вам не было стыдно, когда вы только что ругали собственного сына в присутствии других?
— Наши семейные дела не касаются постороннего…
Прежде чем Се Цинъюй договорила, ее прервал Ши Цюси.
— Кто, черт возьми, твоя семья? Чи Ван согласен с тобой? Если бы мне достались такие отвратительные родители, я бы каждый день, выходя из дома, плевался и проклинал свою удачу! — Крикнул Ши Цюси, делая вид, что не замечает, как бледнеет женщина.
— Подобное притягивается к подобному. Чи Ван, я ни капли не удивлена, что ты общаешься с подобными людьми. Но раз опустился на дно, делай это подальше от наших глаз, чтобы другие не подумали, что нам безразличен наш сын.
Даже дрожа от гнева, Се Цинъюй не сквернословила, как сделала бы тетя Ван при ссоре. Она говорила складно и изящно, со стороны кажется, она разумный человек.
Но Ши Цюси знал: это обычное лицемерие.
— О, говоришь о «невоспитанности»? Слышала поговорку: слова умирающего правдивы? Чи Ван вернулся, потому что беспокоился о тебе, а ты, что сделала ты?
— Кроме как оскорбить и ударить его, что ты еще успела для него сделать? Учишь его жизни и прокладываешь путь — чушь собачья! Самые большие страдания в его жизни связаны с вами.
— Если не можете быть достойными родителями, черт возьми, не рожайте. Недостаточно вам одного горя, решили родить второе. Ты когда-нибудь спрашивала ребенка в животе, хочет ли он этого? Если бы он знал, как родители относились к его брату, захотел бы он появиться у вас?
— Хватит говорить, что Чи Ван — невезение, хотя ему действительно не свезло встретить таких родителей!
Ши Цюси говорил на одном дыхании. Се Цинъюй прикрыла вздымающуюся от злости грудь и облокотилась на кровать, не возражая, просто холодно глядя на него, как на бешеную псину.
— Не смотри так на меня, — Ши Цюси усмехнулся. — Хороший я человек или нет, не тебе судить. И не тебе оценивать, достойный ли Чи Ван человек, потому что ты сама недостойна.
— Ха, должно быть, это его настоящие мысли, верно? Ему было тяжело хранить их столько лет в секрете, — лицо Се Цинъюй было болезненным, однако взгляд по-прежнему сохранял остроту.
— Он не такой человек, как ты, если ты плохая, не значит, что другие тоже, — Ши Цюси пнул корзинку с фруктами, стоявшую у ног. — Если бы у него было такое же жесткое сердце, как у меня, его бы не мучили ты и твой непутевый муж столько лет.
— Мучили? — Се Цинъюй, казалось, услышала шутку. — Нефрит нельзя обработать без мастерства. Все, что мы с его отцом делали, было для его блага, и вот как он отплатил нам?
— Он не только не занялся учебой, но и пошел на еще более бесполезную работу. Подался писать интернет-романы, где одни бездари, можно ли там написать что-нибудь путное?!
Се Цинъюй вцепилась в одеяло, в ее глазах читалась нескрываемая ненависть и отвращение.
Ши Цюси никогда не думал, что мать может принять такое выражение лица, когда заговорит о своем чаде.
Судя по словам Чи Ваня, отец, который еще не попался ему на глаза, тоже не очень хороший человек, ненамного лучше Се Цинъюй.
Ши Цюси прикрыл глаза рукой, думая о том, сколько лет Чи Ван сидел во тьме и боли из-за этих двух никчемных отбросов, и происходящее стало казаться абсурдным.
Се Цинъюй ни издала не звука, наблюдая за тем, как Ши Цюси, стоящий в изножье кровати, прикрывает глаза и смеется. Ее презрение почти сформировалось в стрелу, готовую выскользнуть из лука.
Ши Цюси, вдоволь отсмеявшись, вытер слезы в уголках глаз и достал из кармана черную карточку.
— Возьмите, это гонорар за онлайн-романы, написанные вашим сыном-неудачником-бездарем. Этого должно хватить, чтобы купить местечко на кладбище вам и вашему мужу.
Сказав это, он больше не стал заботиться о выражении лица Се Цинъюй и ее криках. С каждым шагом он увеличивал скорость, а, спустившись на первый этаж, оглядел шумную толпу, вдруг развернулся и вошел в мужской туалет.
Щелк. Ши Цюси зажег сигарету и, выкурив половину на одном дыхании, погасил оставшуюся часть и выбросил в унитаз.
— Блять, — Ши Цюси холодно процедил.
Кажется, поддавшись порыву, он все испортил.