Поздняя осень — Глава 49: Хороший, плохой и никчемный человек
— Я побеспокою тебя, брат Хуан. Самое позднее вернусь в двенадцать…
— Все в порядке, не переживай, я присмотрю за ним вместо тебя. В любом случае, не беспокойся слишком сильно, утром я свободен, так что можешь спокойно забрать вещи и вернуться…
Веки Ши Цюси дрогнули. Он пытался побороть тошноту. Разговор Чи Ваня с другим мужчиной доносился до его ушей, и через две минуты он, наконец, сумел открыть глаза.
— Чи Ван, Чи Ван… — Ши Цюси несколько раз позвал его по имени. В первый раз голос был настолько тихим, что никто не услышал. Только в последующие разы двое болтающих людей заметили, что Ши Цюси проснулся.
— Брат, ты проснулся! — Чи Ван бросился на него и только после того, как Хуан Юн похлопал его по плечу, отреагировал и поспешно встал.
— Мм, парень, ты чуть не раздавил меня насмерть…
Голос Ши Цюси был тихим, что сильно контрастировало с его обычно энергичным, но у него все же имелись силы шутить с Чи Ванем.
— Ты… — Чи Ван помог Ши Цюси приподняться на кровати, голова гудела. Мужчина после длительного головокружения вгляделся в лицо Хуан Юна, но не смог его узнать.
— Я твой брат Хуан Юн, помнишь? В детстве ты притащил Чжу цзы ко мне домой, чтобы взорвать собачье дерьмо, забыл? — Уголки рта Хуан Юна приподнялись, очевидно, при мысли о той сцене.
— Хватит, хватит, брат, не говори… — Ши Цюси, с выражением как будто у него запор, поспешно велел ему заткнуться.
Было неловко от того, что Хуан Юн помнит такую позорную историю про него и Чжу цзы. Тогда еще при взрыве дерьмо попало Хуан Юну в рот…
Он перевел взгляд на глупую нерешительную собаку. К счастью, этот парень еще не пришел в себя и не слышал про дерьмо.
— Проснулся? Есть какие-нибудь неприятные ощущения? Говори честно…
— Только тошнота и сухость в горле, больше ничего.
Ши Цюси сказала доктору правду. Врач несколько раз посветил фонариком ему в глаза, затем повернулся и обменялся парочкой слов с медсестрой.
— Тогда ничего страшного, но на всякий случай побудьте в больнице три дня, соблюдайте диету, не засиживайтесь допоздна, никаких прыжков или интенсивных физических упражнений.
Сказав несколько слов, он поспешил проведать других пациентов. Первоначально нервное лицо Чи Ваня расслабилось, и он, наконец, почувствовал облегчение.
— Почему ты все еще здесь? Разве ты не собирался вернуться за одеждой? Иди скорее, брат Юн присмотрит, ты здесь не нужен… Иди, иди, мне так некомфортно, поторопись домой и принеси чистую одежду, иди!
Ши Цюси прогнал сомневающегося Чи Ваня и вздохнул с облегчением, как только тот исчез, после чего с болезненным видом схватил Хуан Юна за руку.
— Брат, я больше не могу, помоги мне дойди до туалета, меня тошнит…
— Бе… брат… бе… я немного… бе… проголодался… бе-бе… У тебя есть что-нибудь поесть? Бе-бе-бе…
Хуан Юн, слушая звуки за дверной панелью, не сдержался и крикнул:
— Ты можешь поговорить со мной после того, как все вырвешь? Если желчь попадет тебе в нос, ты мигом успокоишься!
— Бе-бе-бе… — Ши Цюси почувствовал себя лучше после рвоты. Он вышел из кабинки и прополоскал рот.
— Хм, а ты сдерживался, да? Пока тот парень был рядом, ты не блевал, учитывая сколько он простоял. Зато как только ушел, сразу попросил меня о помощи. Ты способный! — Хуан Юн поддержал шатающегося Ши Цюси и достал из кармана полпачки салфеток. — Вытри рот, весь грязный!
— Каким грязным он ни был, это не сравнится с дерьмом… Кстати, после стольких лет, твоя брезгливость так и осталась, — Ши Цюси расплылся в улыбке, и Хуан Юн хлопнул его по спине.
— У тебя хватает наглости говорить это, разве я хотел есть дерьмо… — Хуан Юн собирался хорошенько проучить Ши Цюси, как вдруг в дверь вошел полный мужчина средних лет. Услышав «есть дерьмо», он со странным выражением лица посмотрел на них.
Хуан Юн почувствовал, как по спине пробежали мурашки от одного взгляда, схватил Ши Цюси и побежал так, что пятки сверкали.
— Брат, брат, притормози, меня сейчас вырвет, вырвет…
— Не надо, не надо, сдерживайся! А, только не на обувь! На брюки тоже нельзя! Рукава вообще табу! Ши Цюси!!!
— Брат, это просто вода, я ничего не ел… — Ши Цюси ухмыльнулся и протянул Хуан Юну салфеток, но получил удар по ладошке.
— Убирайся, ты, тварь! — Хуан Юн поморщился и уже собирался вытереть рубашку, но заметил, что это последняя салфетка, и нехотя бросил это дело.
Он посмотрел на Ши Цюси в горизонтальном положении, взял контейнер и впихнул ему в руки.
— Ешь, предок, я сам приготовил пшенную кашу.
— Брат по-прежнему добр ко мне, спасибо! — Ши Цюси принял закрытый контейнер и принялся есть, параллельно комментируя. — Брат, эту пшеницу ты вырастил сам, и рисовое масло такое густое! Брат, это утиное яйцо так хорошо промариновано! Брат, пахнет восхитительно, можешь научить меня…
— Ты можешь просто есть? Можешь перестать подбирать выражения? Раздражаешь.
Хуан Юн хлопнул ладонью по столу, сожалея о том, что согласился сопроводить его.
Он думал, что раз Ши Цюси сейчас за тридцать, на него можно положиться больше, чем в детстве. Кажется, он переоценил его.
Эта раздражающая энергия только возросла с тех времен!
— …Разве я не хвалю тебя, — пробормотал Ши Цюси и снова что-то залепетал после нескольких минут перерыва.
— Брат, ты все это время был здесь, а я думал, ты на юге. Почему не пришел ко мне повеселиться, когда вернулся?
Ши Цюси проглотил кашу, измельчил в миске соленый яичный желток и равномерно распределил по тарелке, прежде чем с удовольствием есть.
— …Побоялся, что скажут в деревне, — Хуан Юн опустил голову и достал сигарету. В палате нельзя курить, поэтому он просто поднес сигарету к ному и вдохнул, но не закурил.
— Что скажут-то, мы играли в детстве… — Ши Цюси не соглашался.
— Я отсидел два года и вышел только в прошлом году, — Хуан Юн скрутил сигарету, казалось бы, от скуки.
Все слова Ши Цюси застряли в горле. Он хотел заговорить, но в конце концов предпочел промолчать.
— Наверное, мне просто не повезло, — усмехнулся Хуан Юн. — Я проходил мимо и увидел, как в реке кричит девочка, и прыгнул, чтобы спасти ее. Потом, пока она была без сознания, ее родители обвинили меня в том, что я покалечил ее, а камер неподалеку не было.
— Полгода спорили, в итоге решили подать в суд. У меня не было никаких доказательств, и я побоялся, что если меня посадят, это повлияет на будущее моего сына, поэтому решил уладить все полюбовно.
— Сначала договорились о компенсации в две тысячи, но потом они стали требовать все больше и больше. Мы с твоей невесткой… теперь уже моей бывшей женой… тоже из-за этого настрадались.
— Я не выдержал и пошел к ним разбираться. Тогда я был взволнован, бабушка той девушки попыталась нас разнять. Я толкнул ее сына, а он в свою очередь старушку. Она потеряла сознание и через три дня умерла.
Хуан Юн повернулся спиной, чтобы Ши Цюси не видел его красных глаз.
— Вскрытие показало, что старушка умерла от остановки сердца, но и мой толчок тоже сыграл роль. Приговорили меня к трем годам. Я хорошо себя вел, поэтому срок сократили на полгода, и в мае в прошлом году меня выпустили.
— В деревне все знают эту историю, знают, что я невиновен, но раз побывал в тюрьме, побаиваются. Постепенно я перестал к ним подходить, чтобы не навязываться.
— Парень, честно, если бы ты тогда не потерял сознание у моей двери, я бы не стал тебя трогать. Я никчемный человек, и связь со мной ничем хорошим не обойдется.
Ши Цюси опустил голову, думая о чем-то.
Хуан Юн больше ничего не сказал, собрал посуду и палочки, взял контейнер и приготовился пойти домой.
Он не предполагал, что Ши Цюси продолжит заботиться о нем. Его слова достаточно ясны, и умный человек поймет.
Хуан Юн не глупый мальчишка, ему за сорок, и он ощутил и холод, и тепло.
Он был хорошим человеком, был плохим, а теперь никчемный.
Даже брат, столкнувшись с этим, вероятно, проведет четкую черту, не говоря уже о том, что между ним и Ши Цюси нет той большой дружбы.
Поэтому если Ши Цюси решит больше не видеться, Хуан Юн не станет его винить.
В хорошем настроении Хуан Юн уже собирался уходить, когда Ши Цюси заговорил.
— Брат… — Глаза Ши Цюси покраснели, очевидно, от слез, голос стал хриплым. — Это не твоя вина, не держи зла.
— Что думают люди в деревне, это их дело. Если ты никчемный человек, то я тоже.
— Сейчас у меня нет работы, старый дом разваливается, нет денег на постройку нового. Я могу только жить в доме Чи Ваня и при этом не платить арендную плату.
— Но, — Ши Цюси улыбнулся, — давай продолжим жить свою жизнь, не заботясь о мнении других. Просто жить в гармонии с собой.
— Ты хороший человек, ты знаешь это, та девушка знает это, и я тоже.
— Я называю тебя братом, значит ты мой брат. Хороший или плохой, но брат. Я не могу тебе помочь, но если у тебя будет время, можешь навещать меня, ладно?
— Ты нужен мне, брат, — Ши Цюси продемонстрировал зубастую улыбку.
Нос Хуан Юна защекотал, будто от удара. Он повернулся спиной и вытер водянистые пятна в уголках глаз, прикуривая сигарету.
— …Так уж и быть, только из-за того дерьма, которым ты меня накормил, я приду и навещу тебя завтра.
Хуан Юн обернулся и улыбнулся Ши Цюси, на этот раз искренне.
— Брат, твоя сигарета отсырела и теперь не зажигается? Зайди ко мне домой потом, у меня есть несколько сигарет из-за границы, должны прийтись тебе по вкусу.
— Ясно, я пойду первым, завтра принесу завтрак.
Хуан Юн вышел из больницы, на встречу яркому послеполуденному солнцу.
Он поднял голову и несколько мгновений смотрел на солнце. Из-за его странного поведения люди вокруг не могли не оглядываться, проходя мимо.
Хуан Юн по привычке согнулся, чтобы выглядеть менее заметным, как когда-то в тюрьме.
Но через секунду вдруг вновь выпрямился, совсем как в армии.