Ангел-хранитель
Когда в самых чистых лучах Сонца, нежилось волшебное перо Феникса, рождалось новое дитя, что, однажды, будет оберегать людские жизни. До своей готовности, это дитя обитало в храме Святой Воли, где воспитывалось достойным хранителем чуждой жизни. В обители, что являлось святейшим местом для всех ангелов. В обители, где всегда была жизнь, где всегда царил покой. Но даже в таких святейших местах рождалось отродье, что изгонялось по воле Божьей. То дитя, что имело пепельно-чёрные крылья, называлось Падшим. То дитя, что не смогли распределить. Случалось подобное раз в тысячелетие. Лишь раз за десяток веков. Это должно было быть чудом, но стало отродьем Богов.
Так случилось вновь. Очередной десятый век пролетел для всех незаметно. Подготовка для рождения нового Падшего Ангела была мукой. Каждый живущий в этом божественном месте знал судьбу таких монстров. Под последними лучами Великого Солнца, огненное перо падало мучительно медленно. Озорные лучи озаряли перо со всех сторон, обволакивая его своим теплом. Все лишь фыркали на это, но Старейшины быстро пресекали какие-либо звуки.
— Сегодня! Сегодня будет рождено новое дитя, что должно было защищать людские жизни! Сегодня, под последними лучами Великого Солнца, будет рождено отродье! Рождено и тут же покарается! Сегодня, мы вновь изгоним то, что погубило наш род однажды! Сегодня, мы не ликуем, а страдаем!, — раздалась басистая речь от Главы, что был избран самим Богом.
— Так вот как вы встречаете новые души тут, — раздалось фырканье.
— Дитя! Ты прислано к нам Дьяволом! Ты должно кануть в небытиё!
— Да кого уж там, — ухмылка озарила совсем не детскую внешность.
Все глаза устремились на молодого парня, что тут же расправил свои проклятые крылья. Кошачий прищур и оскал дикого зверя. Глубокий взгляд, сравнимый с пучинами тьмы и небытия. Чёрные, как смоль, глаза. Красный оттенок волос и дерзкие черты лица.
— Я тот, кого вы изгнали два десятка века назад. Я и есть небытиё, о ком вы сейчас глагольствовали. Я и есть тьма, что окутывает Падших детей. Я и есть Дьявол, которого вы все боитесь. Я – Ли Минхо. Я – ваша погибель или же освобождение.
Не возможно было описать выражения лиц присутствующих. Каждый немо переглядывался и ждал решения слуг Богов. Каждый трясся в страхе. А Минхо ликовал. Тогда, две тысячи лет назад, его изгнали совсем беспомощного в глубины тьмы. В глубины, где он должен был кануть. Но он выжил. Выжил, благодаря воли к жизни. Не Боги дали ему эту жизнь. Он сам. Он сам выбрал свой путь. Сам решил родиться в этом грешном месте, чтобы, однажды, вернуться и лично покарать там каждого. Каждого, кто в день его рождения, был против его жизни. Против него и его воли. Тогда, в день его изгнания, он нашёл себе обитель, где смог начать собственную жизнь. Он был предоставлен себе сам. Теперь он знал куда больше, чем кто-либо в этом гнилом месте, как Рай. Он знал, что является отродьем Богов. Знал, что он самый отвратительный Ангел-хранитель. Но, порой, даже такому отродью предоставляется шанс изменить его жизнь раз и навсегда.
— Пока все вы прохлаждались и строили судьбы людям – я выживал. Я выживал там, где нет ни одного жителя. Там, где я не мог сложить свою жизнь в созвездиях. Там, где я был слаб и беспомощен. Там, где я гнил. Там, где я был предоставлен лишь тьме и пучинам смрада и страха. Я всё знаю, я обречён. Но я буду жить. Я буду жить вечность, пока каждый из вас не сгинет там, где был я. Там, где умирала не только моя душа, но и мои мечты. Я был рождён здесь, но выращен во тьме. Во тьме, что воспитала меня и передала свои полномочия. Теперь я решаю где быть мне, а где вам!
Раздался гром. Это стало вестью о гибели Божественной обители. Все стояли ровно, без единого шолоха. Но вот один. Один, что осмелился выйти к человечной форме небытия.
— Я готов быть первым, — раздался бархатный голос за спиной.
Минхо повернулся. Перед ним предстал робкий парнишка с золотистыми крыльями. Такие звались посланниками Богов. Они напрямую выполняли их поручения, являясь их правой рукой. Душа шелохнулась, а сердце кольнуло. Он не предал, он и правда пошёл вслед клятвы.
— Я устал жить здесь и быть слугой трусов, что даже сейчас не были способны явиться лично для освобождения своего народа. Я устал быть тем, кого зовут Посланником Богов. Я хочу кануть там, где меня больше никто не тронет и не побеспокоит, — голос звучал робко, но решительно.
— Хан Джисон! Ты решил покинуть Божью обитель и отказаться от своего статуса?! Ты хоть думаешь своего головой!?, — закричал один из семи Старейшин.
— Да. Я был одним из тех, кто застал изгнание Минхо. Я был тем, кто помог ему вернуться сейчас. Я грешен и не имею никакого права быть здесь. Я отдал свою невинность Ли Минхо. И я готов быть там, где всю свою жизнь прожил он сам.
Оскал Ли расплылся по лицу. Лица Старейшин стали безликими. Многие попадали в бессознание. А Минхо улыбался в оскале, вспоминая невинную душу, что смог лишить чести и статуса...
— Дитя! Ты будешь гнить в пучине тьмы и безличия! Ты отродье нашего народа!
Голос гудел в подкорке, словно назойливая муха. Открыв свои глаза, он смог увидеть лишь тьму и ощутить своим телом холод. Страх не пугал, он очаровывал. Тьма, что должна была погубить ни в чём неповинного дитя, решила оберегать его и воспитать того, кто сможет отомстить за всех Падших детей, канувших в пучине страха и гнилья.
— Дитя. Я возьму тебя под своё крыло, воспитав достойного приемника. Ты вырастешь тем, кто сможет погубить весь гнилой род ангельский. Тех, кто отправил тебя на верную смерть ко мне. Ты станешь сильнее и умнее. Готов ли ты к этому?, — бархатный голос звучал, как песнь, средь гнетущей тишины.
Следующие свои годы, Падшее дитя воспитывалось Тьмой. Именно она стала в глазах невинного дитя героем и матерью. Тьма прозвала его Ли Минхо, обосновав это имя одним единственным человеком, которого она защищала при служение в Раю, пока не была изгнана в недры Пустоши. Минхо учился быстро. Каждая книга была освоена и зазубрина, словно мантра Старейшин для Богов. Только они молились Богам, а Минхо молился Пустоши, что родила из себя Тьму, а та взяла на себя ответственность за воспитание Ли. Он стал ей не только своим приемником, что сможет перенять на себя её правление в Пустоши, но и собственным сыном, которого оберегала, словно собственное Око Разума.
Однажды, в обители Пустоши, что являлось домом Минхо и Тьмы, появился парнишка. Он был Приемником Богов. Был единственный на весь Ангельский род, носящий роль правой руки Богов и защитника Рая. Он сиял своей аурой и крыльями, озаряя Пустошь созвездиями.
— Кто ты?, — песнь из уст незнакомца раздалась в ушах Минхо.
— Я отродье вашего рода, тебе ли не знать, — оскалился он, вновь зарываясь в учения.
— Я хотел услышать твоё имя, а не глупые убеждения Старейшин и Богов.
Минхо ощутил его мягкое прикосновение к своему плечу, тут же скинув его с себя.
— Минхо. Ли минхо, — раздался голос безликой женщины, что вышла из Тьмы.
— Ты Приемник Богов, мы знаем, — голос звучал довольно задорно.
— Мам! Зачем?!, — крикнул Ли, обернувшись.
— А Вы Тьма – порождение Пустоши, верно?, — восторженный голос Приемника завлёк даже Минхо.
Женщина залилась смехом. Он потрепала рыжую макушку Джисона, укладывая руку и на красную макушку сына.
— Верно, — уверенно раздалось из её уст.
— Он же Приемник Богов! Зачем ты с ним так обходительна?!, — вспылил Минхо, откинул дочитанную книгу куда-то в пустоту.
— Минхо, это невежливо. Он наш гость. Но как такой гость попал сюда?
— Прошу прощения за свой визит без приглашения! Я был на церемонии изгнания Минхо. Я считаю, что это неправильно. Каждый волен к жизни! Никто не вправе забирать её просто потому, что они так захотели! Боги дали каждому из нас жизнь для защиты людей, но забирать её даже Боги больше не вправе!, — проснувшийся голос пролепетал свои мысли, как молитву, — Я попал сюда именно поэтому. Я беспокоился, что Минхо здесь один. Я не мог бы спасти остальных, но хотел спасти хотя бы его.
— Ты достоин статуса Приемника, — ласково прошептала Тьма, — Минхо, — уже командный голос прорезался из грудины.
— Да, мам?..., — вяло ответил Минхо.
— Если с Джисоном что-то случиться, то я буду в гневе. Позаботься о нём, пока я решаю вопрос со Старейшинами о их оплошности, — отчеканила женщина, покидая детей.
— Так... чем займёмся? Я не знаю как вернуться, а Госпожа Тьма сказала быть с тобой, — робко отозвался Джисон, смотря украдкой на Минхо.
Часы заменялись днями, а дни годами. Вечерами, когда дел не оставалось, Джисон спускался в Пустошь, чтобы побыть в компании Минхо. Матерь Тьма была не против и только рада, что её сын наконец был в компании не только чтива старых книг, но и живой души. Джисон был замечательным мальчиком со здравым умом, отличающимся от других Ангелов, коих учили ненавидеть Падших детей. Он был умён и рассудителен. Даже слишком, для своих лет. Так летели века, а связь между Минхо и Джисоном только росла. Парни очень сдружились, даже невзирая на их статусы. Джисон должен был погубить Падшего дитя, что станет Приемников Пустоши. Но он был выше этого. Он был выше низких убеждений, но ниже своих чувств, что крутились целым ураганов в его душе и сердце. Джисон был пленён красотой и душой Минхо. Душой, что гневалось на всех тех, кто когда-то сослал его в эти пучины тьмы и смрада. Гневен, но обходителен с Джисоном. Они ластились вместе, воссоединяя свои души в нежных поцелуях, противореча всем законам Божьих. Пока все слепо следовали Богам, эти двое слепо следовали любви. Матерь Тьма видела всё и ничего не говорила, просто наблюдая за парой, что вскоре покарает весь гнилой мир, заставив их кануть в ту самую Пустошь, в которую когда-то сослали Минхо, а Джисон своевольно спустился в неё, решившись спасти его душу, но в итоге сам погряз в грехах. Приемник Богов был искушён тем и влюблён в того, кого зовут отродьем. Но лишь Джисон видел в нём невинную душу, что заставили гнить в смраде Божьей воли. Он и не заметил, как жалость сменилась куда глубокими чувствами. Поцелуев становилось мало. Хотелось куда большего. Искушение стало его главным грехом. А Минхо стал его личным Ангелом-хранителем. Джисон обитал там, где не должно было быть ни единого жителя, кроме Минхо и Матери Тьмы. Этот мир не для них. Взгляды их становились куда дикими. Они не требовали защиты. Они и были защитой друг для друга. Они тонули в пучине тьмы. Джисон дарил им созвездия, в которых они составляли свою судьбу так, как велели их сердца.
— Джисон, ты же понимаешь, что тебе не светит со мной Солнца. Тебе придётся уничтожить меня сейчас, ведь я Падшее дитя и Приемник Тьмы и Пустоши. Я отродье Богов, а ты их Приемник, — вдруг начал изливаться Минхо, лёжа на коленях Джисона, пока тот путал свои длинные исхудавшие пальцы в красных локонах.
— Минхо, я всецело твой. Я буду за тебя, уйдя от статуса Приемника Богов. Это была их самая большая ошибка, когда они дали лицезреть твоё изгнание. Этот мир не для нас создан. Мы создадим новый, пока наши глаза горят диким огнём, что возжелал нашего воссоединения. Я хочу стать твоим навеки и всецело. Я хочу стать твоим пересечением созвездий сейчас.
Минхо наконец открыл глаза, смотря в глаза Джисона. Взор Джисона был полон решимости и желания. Минхо не мог противиться его желаниям, ведь грезил тем же. Он знал, что является отродьем и самым отвратительным Ангелом-хранителем. Что он обречён смотреть на тонущие души. Но он готов. Он готов перенять целиком мощь Тьмы и Пустоши, а главное, сделать Джисона всецело его.
Минхо медленно поднялся с мрака, смотря в искушённые азартом глаза Джисона.
— Хан Джисон, готов ли ты стать всецело моим. Воссоединить не только души, но и тела с Приемников Тьмы и Пустоши. Готов ли ты отпрянуть от статуса Приемника Богов, сбросив свои крылья. Готов ли ты на это?
Джисон вслушивался в томный голос Минхо, понимая, что от его ответа зависит собственная жизнь и собственное будущее. Но он был готов ещё тогда, когда спустился в Пустошь к единственному Падшему дитю, что смогло выжить в Пустоши, а после стать её Приемником. Он был обречён жить здесь, сияя лишь для Матери Тьмы. Он был рождён, чтобы уничтожить Рай и окутать его во мрак. В то, куда был сброшен он. В то, что зовётся его домом.
В след послышался душераздирающий вопль. Золотистые крылья были вырваны голыми руками Минхо, после сброшенные в пучины мрака. Их золотистое сияние стало сгорающей звездой. Когда-то белая кожа леденящих рук окрасилась кровью Джисона. Алые ручьи стекали по белой ткани его одеяния. Следом были вырваны пепельно-чёрные крылья Минхо, канувшие во мраке следом. Это стало клятвой, гнетущая за собой погибель обоих, стоило её нарушить кому-то одному. Это стало клятвой двух душ, что отпряли от Богов и их законов.
— Боги были глупы, сослав меня сюда, и глупы, что позволили тебе спуститься в Пустошь.
Единственное, что произнёс Минхо, перед тем, как слиться с Джисоном в поцелуе. Нежный и аккуратный поцелуй сменился дикостью животных, поглощающие друг друга. Леденящие руки исследовали худое тело под белым одеянием, срывая его окончательно. Перед взором Минхо предстало белёсое худое тело, завлекая к себе. Щёки парня окрасились в пунцовый окрас. Но даже через смущение, Джисон был готов отдать самое священное, что он мог оберегать – его невинность тела. Душа, сердце, тело Джисона теперь принадлежали только Ли Минхо – сыну и Приемнику Тьмы и Пустоши. Мощное тело Тёмного Приемника повалило Джисона спиной на холодный мрак, леденящий душу. Губы сливались в животный поцелуях, влекущих за собой страсть и грех. Взор зацепил бледное тело Минхо, что успел скинуть с себя чёрное одеяние, озаряя Джисону себя. Холодные губы исцеловывали невинное тело, оставляя багровые отметины.
— Каждый, кто посмеет прикоснуться к тебе, будет гнить в смраде Пустоши, пылая огнём созданным из моего гнева. Каждый, кто посмеет задеть тебя и твои чувства, будет кормом для Тьмы, сгнивая в её объятиях. Я – Приемник Тьмы и Пустоши. Я – Падшее отродье, лично позабочусь о погибели тех, кто когда-либо сделал или сделает тебе больно.
Эти слова звучали слишком правильно из уст того, кто был изгнан и суждён без его воли. Это звучало признанием и клятвой вечной любви и оберега жизни и тела Джисона. Вслушиваясь в слова клятвы, Джисон не заметил, как был лишён невинности. Минхо, произнося свои речи клятвы, скрепил её собой и телом Джисона. Ласковой песнью стали стоны Джисона, что принимал целиком Минхо в себе. Каждый толчок был признанием любви, что только скрепляли их судьбы. Теперь, Джисон только его. Хан Джисон всецело навеки стал Ли Минхо. Пока Минхо провозглашал Джисона своей судьбой, крылья, что были сорваны им лично, стали отрастать, а стоны и всхлипы сменились на вопль боли, перемешку с наслаждением. На месте, где раньше сияли золотистые крылья, были выращены два отростка кровавого отлива, имеющие способность скрывать свой цвет...
— Я – Ли Минхо. Приемник Тьмы и Пустоши. Я стал их дитём. Я стал той самой Пустошью и Тьмой. Я стал небытиём, куда вы ссылали Падшее отродье все эти века. Вы провозгласили себя судьями Богов. Вы гнильё этого мира. Вы те, кто должны кануть в Пустоши мрака и смрада. Рай будет судим так же, как вы судили невинные души отродья! Рай канет во мраке, в котором гибли души каждого Падшего! Ваши души будут гнить в объятиях Матери Тьмы! Вы – гнильё этого мира! Мир грешен, как и вы! Ваши жизни – ошибки Богов!
— Я – Хан Джисон. Приемник Богов. Я оставил свой статус, когда спустился в Пустошь две тысячи лет назад. Я тот, кого вы возносили перед Богами. Но я стал тем, кто покарает вас и весь этот гнилой мир. Рай не имеет права на существование. Ангелы, что были воспитаны ненавистью к Падшим детям, будут кануть там, куда вы их все ссылали. Там, где рос Минхо. Там, где он стал Приемником Тьмы и Пустоши. Там, где он гнил и выживал. Вас не спасут Боги, мантры которым вы зачитываете. Ваша судьба предрешена нами. Каждый из вас понесёт кару Пустоши за всех Падших душ, что гибли в смраде и леденящей душу тишине в объятиях Матери Тьмы.
Пока над морем сияли блики, а люди радовались дню, Рай канул в Пустоши. Даже Боги не смогли предотвратить распад святейшей земли, которую они же создали. Теперь и они являлись слугами Пустоши и Тьмы. Теперь и Боги, что без воли судили Падшие души, гнили во мраке. Две пары кровавого отлива крыльев, кружили во тьме, наслаждаясь карой Рая. Наслаждаясь падением Богов и их слуг. Теперь есть только Пустошь, Тьма и два Приемника, коих смогла воссоединить судьба, созданная ими...