Глава 4
— Сколько раз менялись мы ролями,
Нас с тобой и гибель не спасла,
То меня держал ты в черной яме,
— Кажется, я был твоим убийцей
Римлянином, скифом, византийцем
Кровать привезли к девяти утра — грузчики зевали, волокли по лестничной клетке тяжелую металлическую раму, с грохотом втаскивали в коридор. Доски пола жаловались скрипом, когда кровать ставили у стены, по центру — так, чтобы ранним утром свет из окна ложился чуть ниже подушки. Железная, с решетчатым кованым изголовьем, простая, как оправа для иконы.
Борис раскладывает доску для глажки, натягивает простынь, ведет утюгом с парящей подошвой по ткани и любуется постелью. Лэйн уснет на боку, прижимая под щеку подушку, волосы — каскадом по наволочке, прячут шею, прядка падает на лицо, на уголочек рта, и она поморщит аккуратный нос, сдвинет локон пальцами, одна нога вытянута, вторая — согнута в колене, заброшена на одеяло, и эта изящная ножка однажды будет заброшена на него. Белизна кожи — нежность сливок, тонкая сетка вен, и он проследит языком; тонкая резинка трусиков на бедре оставит красный след, и он его поцелует; тонкий изгиб талии — под ладонь; тонкое ребро — за ребром бьется сердце Бориса, он стелет наволочку, руку кладет на теплую ткань.
— Здесь, — говорит вслух. — Ты будешь спать здесь.
Берет с тумбы том «Братьев Карамазовых», зажимает в свободной руке карандаш на манер сигареты, пальцы перелистывают страницу. Глаза цепляются за строку — он знал, где искать, — и он знал зачем.
«Но влюбиться не значит любить. Влюбиться можно и ненавидя. Запомни!»
Подчеркивает, не торопясь, ведет карандаш лезвием по горлу, вскрывая строчку, оставляя порез графита, щелкает пальцем по странице: тебе сюда, Лэйн, это тебе.
Влюбиться можно и ненавидя. Запомни. Когда придет время, ты поймешь, Лэйн, — ты поймешь меня, когда я приду с руками по локоть в крови агнца.
Становится душно. Борис открывает окно и выходит из комнаты.
Там, в кабинете, на экране ноутбука горят цифры: номер карты, пин-код. Там, в кабинете, Борис стоит, уперевшись в спинку стула, и смотрит на экран ноутбука, где горят цифры: номер карты, пин-код. Не хватает последней точки — кодового слова, ключика, что откроет дверь.
Здесь все готово. Кровать — киот из одеял и мягкой перины под нее: изгибы, плечи и линию поясницы. Гладкая простыня натянута ровно, подушки в свежих наволочках, на тумбочке — книга, закладка на нужной странице. Зеркало — вымыто, окно — открыто, в кухне на полке — растворимый кофе.
Друзья смеются, прячут глаза, Анна предала, Дмитрий — предал.
Разве слепа, не видишь моих объятий?
Он возвращается к столу. Экран погас, и Борис трогает тачпад, будит ноутбук, цифры горят снова. Берет смартфон, нажимает вызов. Гудки длинные и ровные, равнодушные — и голос автоинформатора равнодушный и тоскливый.
— Это «Фридом Кредит Юнион». Ваш звонок очень важен для нас…
Голос пластиковый, и музыка пластиковая, пластиковый щелчок — соединение. Женский голос приветствует безразличным тоном.
— Добрый утро. Вы позвонили в банк «Фридом Кредит Юнион»...
— Мне нужно заблокировать карту, — говорит Борис.
Борис подходит к окну, выглядывает в серую зиму, называет имя Лэйн и ее второе имя — фамилию, не дрогнув, добавляет:
— Я ее дядя. Она сейчас в полицейском участке, — голос полон тревоги, взгляд равнодушно скользит по улице, — у нее украли сумку, телефон, документы. Она очень переживает, не в состоянии даже позвонить сама.
Оператору, похоже, все равно. Борис шагает по комнате, не зная, куда себя деть. Пальцы касаются дерева стеллажа, глянцевых корешков книг.
Борис смотрит в экран ноутбука, диктует спокойно.
Сорок пять, два, три, девичий пальчик стучит по экрану, набирая слишком простую комбинацию циферок.
— Спасибо. Последний шаг — подтвердите личность: назовите номер ID-карты либо кодовое слово.
Ключик поворачивается со скрипом. Кодовое слово легко выловить из фраз, жестов, случайных взглядов, оно может быть словом, которое всегда пишет с большой буквы, рисунком в блокноте — может быть именем. Именем человека, что лежит в черных мыслях под крестом, — я лежу под крестом и слышу, как комья земли стучат о дерево крышки гроба.
Оператор молчит, ключик ложится набок, замочек щелкает, отпирается.
Тишина, в висках нарастает гул,
Ладонь ложится на ручку, и дверь открыта.
Сердце обрывается, летит в желудок, мысли падают на дно черепа, о зубы режутся на полоски, тонут в крови трахеи, мир проваливается во мрак.
Борис ходит по кабинету, как зверь в клетке, туда-сюда-туда-сюда, руки трогают спинку стула, поправляют раму реплики Климта, двигают ноутбук, открывают книгу и тут же ее закрывают.
— Если считаете, что кто-то мог завладеть картой, советуем сменить кодовое слово. Хотите сменить сейчас?
— Да, — говорит Борис, улыбаясь. — Смените на «Эдем».
Ты — из моего ребра, и мое сердце стучит за твоим ребром.
Борис снова торопится в спальню к ней, хотя ее там нет, садится на кровать, повернувшись на полкорпуса, падает лбом в подушку, подносит руку к лицу, прижимает пальцы к губам. Закрывает глаза, шепчет вслух, как помешанный, слова растекаются виной на ладони.
Не пугайся, все хорошо, здесь ты можешь остаться, здесь я тебя люблю, я знал, ты придешь, нет — верил, верил, как верят в бога, так и я в тебя верил, уверовал в губки и зубки за губками, уверовал в глазки и взгляд — ни дым, ни вода, теперь отсюда и навсегда —
Она стоит у двери, волосы влажные от дождя, сумка с плеча сползает; падает ремешок, падает Лэйн в постель — там простынь глаженая и перина мягкая: фон для сюнги, l'art érotique, целует в губки, ласкает ротик, молитву шепчет на юный лик.
Не пугайся, все хорошо, здесь ты можешь остаться, здесь я тебя люблю — я люблю в тебе даже то, чего ты в себе и сама боишься, я это все приберу к рукам, взлелею, прижму к губам,
Борис медленно поднимается, грудь вздымается часто и глубоко, бархатный шепот ладонь щекочет. Он замолкает, пытается отдышаться, воздух пьет как воду, глотки считает.
Встает, открывает шкаф, берет выглаженную рубашку с деревянных плечиков, пуговицы от груди к горлу — один, два, три, — сегодня наденет галстук, узел давит под кадыком слова, не сболтни при ней ничего, оставь себе. Рука к запонкам тянется, пальцы дрожат заметно, и это дрожь послушника перед богом, это дрожь руки, что заносит нож, это слабость — перед ней слабость, и он ненавидит быть слабым. Надевает часы, кожаный ремешок обхватывает запястье и держит дрожь.
Накидывает пальто, выходит из квартиры — занятий сегодня нет, но есть дела, и дел много, — поворот ключа, он запирает одержимость среди книг, там, где пахнет бумагой и свежим деревом.
Я стал твоим настоящим, Лэйн, думает он, спускаясь по лестнице, и сегодня отниму твое будущее. Ты не купишь кофе, не оплатишь проезд и аренду — и когда вечером захочешь поесть, подумай: может быть, все же стоит принять мою руку и войти в Эдем?
Университет, как всегда, полон запахов сигарет, жвачки и духов — тяжелых и легких, вишневых, коньячных и цитрусовых, жасминовых. Борис сворачивает в знакомое крыло, идет вдоль коридора, точно зная, где должна быть Лэйн. Он выучил ее расписание, выучил форму камней по пути к ее дому, выучил горечь кофе, который она любила. Доходит до аудитории, но ее там нет. За дверью слышен голос преподавателя, монотонный, но ее там нет.
Стоит с минуту, уперевшись косяком в дверной проем, и, когда профессор обращается к нему, улыбается дружелюбно — здесь так принято, — качает головой и уходит. Он понимает, что это странно, но вот что самом деле странно — где ты?
Ему еще нужно кое-что обсудить с Донован, потому что все должно быть безупречно, Борис идет, репетируя тон, подачу — и он почти у цели, но ему приходится резко шагнуть назад, за угол, потому что Лэйн выходит из кабинета ректора. Пульс — ровный и подконтрольный — скачет как сумасшедший. Ее волосы падают до лопаток, и он бы ладонью провел от шеи до поясницы, от поясницы — к шее, скользил пальцами по хвосту, на кулак наматывая, потянул, чтобы голову запрокинула, он бы взглянул в глаза — и на месте умер.
Лэйн идет быстро, торопится, щеки чуть розовые — беседа не задалась? Борис остается в тени, прижавшись плечом к прохладной стене, провожая Лэйн, пока она не исчезает за поворотом, и даже после продолжает стоять: он дает себе три минуты, чтобы сердце сбросило темп, чтобы тело снова подчинилось разуму, чтобы голос, которым он обратится к Донован, прозвучал ровно и убедительно. Он поднимает руку, стучит дважды и сразу входит, не дожидаясь приглашения.
В кабинете пахнет пепельницей и старыми бумагами, терпкий, тягучий аромат дорогих коньячных духов смешивается с запахом бумаги и сигаретного дыма. Донован, высокая, сухопарая, с прямой, выточенной из железного столба спиной, поворачивает к нему голову и тут же тушит сигарету в стеклянной чаше, полной окурков. В ней нет мягкости — она собрана из углов и жестких линий. Борис делает два шага вперед, кивает приветственно — Донован кивает на кресло перед столом.
Борис отвечает негромко, чуть склоняет голову — жест вежливый, почти подчеркнуто уважительный, он смотрит на Донован прямо, не отводя честного, искреннего взгляда, и узел удавкой сжимает горло, ремешок часов держит дрожь руки. Скажи не то, дрогни — и все рассыплется.
Донован молчит, смотрит так, будто он уже должен чувствовать вину, заставляет Бориса продолжить. Он наклоняется чуть вперед и с горьким сожалением в голосе продолжает.
— Так вышло, что мы встречаемся. Это не совсем этично — она студентка, я преподаватель, — он замолкает, будто подбирает слова, чтобы не показалось, что репетировал каждую буковку: — Мы скрываем. Она запретила мне говорить, но…
Произносит почти с извинением, он вынужден признать нечто неловкое, стыдное, и именно эта интонация — сдержанная, беззащитная, но честная, рассчитана на то, чтобы в ней услышали правду. Брови Донован приподнимаются, но она не перебивает, и Борис может представить, как худые женские пальцы складывают пазл, собирают факты в картинку.
— Но… Тайное однажды станет явным, — Борис произносит тихо, отводит глаза, — если она будет жить у меня, рано или поздно это вскроется. Только хозяйка квартиры отказывается продлевать договор аренды, и жить ей больше негде.
Он держит руки на коленях, подбородок чуть опущен — Донован должна видеть в нем уязвимость, пулевые отверстия от взглядов Лэйн, сейчас он не профессор, он влюбленный, который не спит из-за студентки. Борис знает, как это подать. Он репетировал это не один раз. Донован откидывается в кресле — с театральным раздраженным вздохом, дает понять, насколько много он себе позволяет, насколько все, что он сказал, выходит за рамки дозволенного. Борис молчит — по сценарию здесь пауза, время для аплодисментов зрителя, восхищенного игрой. Щелчок ногтя о корпус ручки, и Донован недовольно скрежещет.
— Именно поэтому мы и скрываемся, — перебивает Борис волнующимся тоном, полным внутреннего трепета, голос почти расстроенный, — потому что все началось еще в России, я приехал не просто так.
Делает глубокий вдох, чтобы создать ощущение человека, который давно носит в себе тяжесть греха, — и теперь, наконец, груз валится с плеч.
— Здесь Лэйн ждал Дмитрий, ее бойфренд, — он облизывает губы, — сами понимаете, насколько это непросто. Дмитрий очень ревнив, он… — молчание, подбирает слова помягче, — очень вспыльчивый.
Борис замолкает, позволяет недосказанности стать тем самым пазлом, что дополнит ясность картины. Донован выдыхает, достает сигарету из пачки, щелкает зажигалкой, затягивается, огонек вспыхивает.
— Живите, — машет рукой, чтобы рассеять дым, — все равно комнату не найти сейчас. Но я этого не одобряю — и никто не одобрит, поэтому скрывайтесь дальше как можно тщательнее. Я не хочу скандалов подобного рода в университете. Ясно выражаюсь? — Борис кивает с благодарностью, и Донован продолжает: — Она, кстати, устроилась в кафе. Не принимает денег от вас? Гордая?
Борис впервые за весь разговор позволяет себе улыбнуться. Скандалов подобного рода? Ох, ректор, мне так жаль, скандал разыгран в следующем акте.
Он выходит из кабинета Донован, на ходу застегивает пальто, проходит вниз по лестнице — в серый холодный день, в мокрый от снега воздух. Резкий ветер стягивает кожу на скулах, выворачивает полы пальто. Борис не замечает холода, кровь кипит от близкой развязки, он идет быстро, глядя под ноги, пряча глаза от ветра, снег с дождем превращается под ногами в кашу, снежинки тают на коже, ледяной водой стекают под воротник.
Кафе — карамель, теплая выпечка, кофе и корица, — Борис подходит к Лестеру. Все же запомнил имя.
— Лестер? — спрашивает, привлекая внимание. — Лэйн здесь?
Заранее знает ответ: не должна быть здесь, потому что у нее занятие, он выучил расписание.
— Неа, — парень пожимает плечами, — у нее же занятие. Но она обещала после него зайти.
Борис улыбается мягко и корректно.
— Передайте, что я искал ее, — он указывает вглубь зала, — я подожду там. И можно, пожалуйста, ваш ягодный чай?
Стакан обжигает пальцы, Борис ставит чай на столик у окна, вешает пальто на плечики. Кафе гудит голосами, студентов пока немного, на стекле образуется конденсат от пара. Экран смартфона загорается, пальцы двигаются автоматически, подушечка прижата к сканеру, тап, свайп, лента. Форум, и на первой строке, конечно, новый тред: «Пока мы живем в 2025-м, Лэйн — в 1825-м». Борис читает заголовок с легкой усмешкой, не проваливается внутрь — и так ясно, что там: шутки про романтизм, старомодные взгляды, невинность. Скролл. Мемы. Гифки. «Дмитрий просто стучал не в ту дверь». Нет ни одного слова, которое можно приписать ему, ни одной запятой, которую бы поставил он, — но все это принадлежит ему. Он создал каждую строчку в треде и выстроил фразы разговоров в курилке за крыльцом. Шепотки и смешки — сами по себе ничего не значат, но в массе становятся невыносимыми. Борис расставил лампы, направил свет на сцену — и ослепленная Лэйн прикрывает глаза ладонью.
Безопасного пространства больше нет — есть только объятия Бориса. Он убрал все, кроме себя, потому что тогда ей не придется выбирать и она поступит правильно.
В шторке появляется сообщение от нее, и Борис улыбается.
🖤: кто-то заблокировал мою карту. Просто так.
Просто так? Горячий цветок радости распускает красные лепестки, сладкая уверенность заставляет ускориться пульс — она чувствует растерянность и беспомощность, ей нужно плечо, чтобы опереться, нужна почва под ногами, и он ближе всех.
+1 (415) 555-0198: Это же невозможно. Нужно знать кодовое слово.
Нажимает «Отправить» и улыбается, представляя, как она называет оператору «Борис Романов», как открываются девичьи губки, как мягкий язычок ласкает его имя.
+1 (415) 555-0198: Неужели ты установила что-то слишком простое? Типа «Лэйн-один-два-три»?
Один-два-три, и сердцу больно в груди, кровь стучит в висках. Он нарочно делает шутку легкой, доброй — ответ придет тяжелый и злой.
🖤: наоборот. Слишком сложное. Такое, что сама иногда путаюсь.
Ах, не сказала, не видишь нитей — тянутся от твоих запястий к моим рукам. Путаешься, сложно? Я уже твой,
Печатает, вспоминает это модное сегодня слово — то самое, наравне с абьюзом и газлайтингом.
+1 (415) 555-0198: Тогда остается два варианта: либо кто-то тебя сталкерит и зачем-то добрался до счета, либо это просто банковская ошибка.
Слово вброшено как приманка: испугаешься? дрогнешь? обрадуешься?
🖤: скорее всего — второе.
Борис вспоминает слова про гордость.
+1 (415) 555-0198: Могу одолжить тебе немного наличных.
Ты хочешь встречу со своим сталкером?
🖤: отправишь почтой?
Борис усмехается беззвучно. Ясно. Не отвечаешь прямо.
+1 (415) 555-0198: Именно так я плачу за «Нетфликс».
🖤: спасибо
🖤: честно)
Пожалуйста, Лэйн. Борис смотрит на время — обещала зайти после занятия, значит, нужно рискнуть. Открывает телефонную книгу, пишет СМС на номер Дмитрия: «Я хочу поговорить и показать кое-что. Приезжай в студенческое кафе» Борис дополняет сообщение временем встречи. Теперь остается ждать.
Лэйн приходит вовремя, и ликование быстро сменяется голодом. Она скидывает капюшон, стряхивает с волос остатки влаги. Борис наблюдает, как она общается с Лестером, как замирает — и знает, что ее трясет. Смотрит на часы на запястье — что же, пора идти, и ремешок держит дрожь в руке. Он приближается к Лэйн, и с каждым шагом перекраивается сценарий, нужно только коснуться локтя, но зверь внутри раскрывает пасть, чтобы проглотить вкусную Лэйн целиком.
— Лэйн, — зовет спокойно, мягко, слишком контрастно — внутри кости трещат, ломаясь в огне, но в голосе нет надлома. — Как ваши дела?
Лэйн улыбается лживо, слишком притворно, она защищается — и атакует тут же.
— Нормально дела, — убирает локоть, прячет руки за спину, чтобы он не коснулся больше. — На учебе тоже все хорошо.
Да только главный зритель уже здесь — застыл в дверях и смотрит за представлением.
— Лэйн, — Борис касается плеча, нарочно, чтобы зритель видел, — вы можете пожить у меня.
Лэйн поднимает глаза, смотрит, как загнанный в угол зверек смотрит на черное дуло ружья, и Борис улыбается, он не может отвести взгляда, и это уже не спектакль, он не хочет быть осторожным, не хочет быть вежливым — поздно держать вежливую дистанцию, она нарушена еще там, в России, когда оба пересекли черту к портрету Папы.
— Послушайте, — она отстраняется чуть, достает руки из-за спины, мучает заусенец на указательном пальце, и его ладонь падает к ее рукам, он берет девичьи руки в свои, сжимает — не отпущу, не проси.
— Нет, вы послушайте, — перебивает, голос тих, и не слышно музыки, гомона, ворчания кофеварки, — если хотите, мы даже не будем видеться. Комната свободна…
Ложь. Грубая, наглая ложь. Если — когда — она окажется у него, он каждое мгновение будет рядом: проветренная комната, свежая простынь, кофе утром. Касаться не станет — нет, измучает себя выдержкой (если сможет, но сейчас обещает себе), проклятой деликатностью, чтобы она с ним единственным чувствовала себя в безопасности, чтобы однажды зашла к нему и осталась.
Ее взгляд на нем, и в серо-голубых глазах — такой же голод, что и в его. Борис забывает, что хотел сделать, зачем позвал и зачем все начал. Выдержка, деликатность: он больше не хочет ждать, он не хочет быть осторожным, не хочет быть вежливым, он хочет убрать прядку за ухо, наклониться за поцелуем, коснуться губ языком, скользнуть в жаркий и мокрый рот, ласкать мягкий язык своим, кусать губы, сжать шею до синяка, она тянется в ответ, привстает на цыпочки — и Борис склоняет голову к ней, губы слегка приоткрыты, воздуха мало, узел галстука утягивает, удавливает, удушает —
удар, и мир взрывается красной и яркой болью. Все происходит за дробную долю секунды: резкое движение, вспышка, воздух выбит из груди, тело с глухим звуком врезается в кафель. Плитка холодная, губы уже горячие — горячий поток крови течет на рот, и Борис улыбается через боль.
Пол, плитка, звон — и шум в ушах. Сильные руки цепляют ворот, рубашка трещит под пальцами, пуговицы — один-два-три, — летят в стороны, тяжелый и точный удар летит в лицо, и каждый удар только глубже вталкивает Лэйн Борису в руки. Спасибо, спасибо, спасибо, нос, губы, зубы — все отзывается болью, Борис смотрит на Лэйн, дышит с хрипом и скалит кровавую пасть, испуганный взгляд в ответ — морфий, пять кубиков внутривенно.
— Ты что, сука… — шипит Дмитрий, кулак врезается в челюсть, в кость, и Лэйн, наконец, кричит.
— Дима! Остановись! Немедленно! — она бросается к Диме, и Борис сжимает зубы, сдерживает ревность, — с ума сошел! Перестань!
Дыхание срывается в хрип. Дмитрий поднимается — смотрит сверху вниз, и Борис смотрит снизу вверх, и это неважно, что он на полу, — он победил.
— Ты для этого звала меня? — голос Дмитрия удивленный, злой. — Для этого, Лэйн?! Посмотреть, как он лапает тебя?
— Поговорим, — Дмитрий тянет к себе руку Лэйн, хватает за запястье, и у Бориса тело гудит от напряжения, но он не двигается.
— Отпусти, — она отвечает тихо, сдавленно, пытается вырваться, и Борис сплевывает кровь, собравшуюся во рту. Отпусти, иначе я не сдержусь. Ярость подкатывает к горлу, пустота распахивается внутри — и она требует крови, сломанных пальцев, синих жил в руке, Лэйн — его, и даже взгляд на нее влечет немедленную расплату.
Вокруг — тишина. Кафе, которое пару минут назад жило, теперь замерло. Лестер тянется к тревожной кнопке, нажимает — щелчок громче, чем все, что случилось до. Борис уже не слышит, что говорит Дмитрий, — только фоном плывут слова, оседают каплями на стекле: «ты рада», «предлог», «ничтожество». Он смотрит на Лэйн, и голову ведет, кружит.
Ты такая красивая, я съем тебя.
— Рада? — Лэйн на грани срыва, она отшатывается, губы подрагивают. — Рада предательству? Рада, что человек, которого я должна любить, вел себя так, будто я игрушка?
Гнев Лэйн полыхает пожарищем, и Борис бы шагнул в этот огонь без раздумий.
— Должна, но не любила, — Дмитрий рвет воздух злобой, и Борис беззвучно смеется: какая жалость, какая откровенная, вывернутая наизнанку беспомощность.
Из-за кулис на сцену влетает Анна, бросает на Бориса — не на брата! — тревожный взгляд, и он наконец поднимается, шатаясь, едва дышит, кровь попадает в горло, он кашляет, галстук заброшен на плечо, белые ключицы испачканы красным. Борис держится за стекло витрины, растирает о нёбо привкус металла, боль пульсирует в челюсти, глубоко в кости, но это ничто.
— Прекрати! Что ты творишь? Это же… — это же Борис, хочет она сказать, но сбивается, — Ты что, с ума сошел? — Анна хватает Дмитрия за плечо, оттаскивает прочь от Лэйн.
Борис вытирает кровь с подбородка. Нестрашно. Не про них сцена. Главная роль не их. Он завороженно глядит на Лэйн.
Ее лицо полыхает: с шеи по щекам, до линии лба, ползут красные пятна стыда и гнева. Борис чувствует, как кровь ниточкой тянется с подбородка на ключицу, стекает по шее под ворот, он подбирает ее тыльной стороной ладони, стряхивает.
— Ваша семейка меня просто достала уже, — говорит она и проходит мимо, останавливается, бросает в лицо: — Я согласна.
Они встретятся на следующий день, под моросящим дождем, у здания администрации. Маленькая, тонкая, рюкзак болтается на плече, щеки бледные, взгляд усталый — она рассматривает трещинку на губе, полоску пластыря поперек носа, он улыбается мягко: «Нестрашно», берет сумку и ведет Лэйн домой.
Квартира встречает запахом бумаги и свежего дерева, горечью кофе, темнотой вечера. Паркет скрипит под шагами, он указывает рукой на спальню — вот здесь я тебя жду. Ставит сумку у порога, смотрит, прячет голод звериный в тепле улыбки.
— Не понадобитесь. — Бросает не оборачиваясь, и он уходит, прикрывает дверь, упирается лбом в дерево.
Дверь закрыта, ловушка схлопнулась, и Лэйн внутри, она вошла в Эдем. Он — змея, что кольцами вьет по стопам, ползет к бедру, он — плод запретный, возьми в ладошки, вкуси у венки — кусай у шеи, ладошкой скользи к затылку, делай со мной что хочешь, я весь твой.
Если ты рисуешь меня, думает он, добавь цвет крови.
Борис уходит к себе в кабинет, закрывает дверь — спальни рядом, кабинет далеко, и здесь безопасно. Падает в кресло, морщится от боли, стреляющей в челюсть. В сумерках плавится золото — перед ним реплика Климта. Юдифь и Олоферн. Красные губы, раскрытые для поцелуя, глаз с прищуром, синие тени, глубокие, почти нефритовые, сползают от ключиц. Юдифь даже не смотрит на отрубленную голову в руках — она смотрит на Бориса: сквозь столетия, сквозь кракелюры лака, сквозь все, что должно разделять живое и изображенное. Взгляд зовет обещанием сладкого яда.
Говорят, на полотнах Климта — одна и та же женщина, Адели Блох-Бауэр: здесь та же Адели, что и на «Поцелуе». Борис наклоняется вперед; кожа кресла скрипит под ним, он поднимает руку — и тень руки ложится на золотую плоть картины, тянется к мрамору узкого горла.
Он откидывается назад, закрывает глаза. Под веками красно от света лампы, и в бордовом сумраке он видит ее. Она входит в Эдем, ступает босыми ступнями по нагретой земле, и тени деревьев укрывают обнаженные плечи. Она поворачивает голову — и ангел с поднятым мечом делает шаг в сторону, уступая дорогу.
Кто ты, Лэйн, женщина в золотом или Юдифь?
Он готов стать Олоферном, положить голову на коленки, открыть горло — режь! Скажи, что я твой, и режь, я не хочу свободы! Отрежь, спрячь мою голову в корзине под шелковым покрывалом, но ответь, кто я теперь тебе: жертва, возлежащая у твоих ног, целующая колени, или все-таки палач, заперший тебя как пленницу? Ответь «Ты мой» — и воткни нож в шею, чтобы я подарил фонтан из крови, чтобы наш Эдем покраснел от стыда — боже, что бы я сделал с тобою!
Борис прячет горящее лицо в ладонях, склонив голову к коленям. Горячие пальцы медленно скользят по вискам, усмиряют пульс, он дышит — один, два, три; женщина в золотом и Юдифь — лейтмотив имя носит одно. Ни палач, ни жертва не существуют порознь, эта игра в дуэте.
Он невольно касается шеи — там, где однажды лезвие Юдифь вскроет кожу, пальцы чертят линию пореза — мы с тобой меняемся ролями, мне с тобой и гибель не страшна.
Сердце, еще секунду назад ломающее ребра, сейчас стучит почти ровно. Красная пелена под веками становится золотом, золото тускнеет до янтаря. Борис медленно выпрямляется, берет телефон со столика. Курсор мигает в строке набора, Борис моргает, выдыхает, печатает совершенно простое.
+1 (415) 555-0198: Как дела?
Отправлено. Чувствует легкий подъем — ему физически важен контакт с ней. Ответ приходит быстро.
🖤: нашла жилье
Белые простыни, лампа с теплым светом, окно, распахнутое на вечерний город, — ты будешь спать здесь.
+1 (415) 555-0198: Комфортное?
Тишина — длиннее, чем нужно для одного-двух предложений.
🖤: по крайней мере, меня здесь ждали. Разве что чай с конфетками не предложили)))
Да, Лэйн, не просто ждали, здесь все готовили для тебя. Он машинально сжимает телефон крепче.
+1 (415) 555-0198: Кстати о конфетках. Слышал, что случилось в кафе. Как ты?
🖤: я устала просто
Борис читает «Устала» и представляет раненого зверька, ползущего за куст, оставляющего кровавый след для охотника на тропинке. Ему почти стыдно — ведь что-то страшное, звериное, тянется навстречу крови. Сердце бьется резко, болезненно, на растрескавшихся губах — привкус меди. Он закрывает глаза, считая до трех, но успокоиться не выходит: пальцы дрожат, и в мыслях он уже сжимает девичьи бедра до глубоких следов.
🖤: но вчера он просто… перешел все границы. Хочу, чтобы он исчез из моей жизни
Она потянула нить и рывком затянула нервы в тугой узел. Кровь отливает от лица, и даже губы бледнеют.
+1 (415) 555-0198: Ты правда этого хочешь? Скажи еще раз.
Рука дрожит, он кладет телефон на столик, глядит в экран, где в шторке всплывает одно сообщение.
🖤: Я хочу, чтобы Дмитрий исчез.