Глава 5
Это абсурд, вранье: череп, скелет, коса. «Смерть придет, у нее будут твои глаза».
Борис знает, что Лэйн выходит из дома голодной. Он раскладывает завтрак на тарелке и осторожно укрывает бумажной салфеткой, старается не шуметь, пока она она спит. Хлеб идеально поджарен, яйцо пашот лежит на кусочке — картинка из инстаграма. Он оставляет на столе кофе — растворимый, без сахара и молока, и она оставляет кофе недопитым — ставит в раковину, и кружка со звоном ударяется о другую посуду.
Все это время Борис находится в ванной — он чистит зубы и прикусывает пластик щетки, когда слышит керамический звон. Значит, что она снова не притронулась к тому, что приготовил он. Борис вытирает руки о белоснежное полотенце, когда Лэйн проходит мимо: паркет скрипит, и ему хочется встать перед ней на колени и умолять ее поесть. Что мольба? Я ведь не вправе брать, разве жрец требует с бога, разве паства настаивает, разве пастор дает приказы? Нет! Вымаливают, ползут на коленях и простирают руки в нужде, взывают к благости — и, получая дар, вбивают гвоздь в доску; когда она станет его, она будет кормиться из его руки, и он будет стигматы ласкать губами. Скоро она поймет, думает он. Скоро она будет принимать из его рук каждый кусок, будет смотреть в глаза, будет благодарить, и тогда он будет самым счастливым ее последователем. Он упирается ладонями в раковину и считывает выдохи и вдохи:
Сердце колотится так громко, что он кладет ладонь на грудь, старается заглушить звук. Это твое сердечко стучит во мне, съешь же меня целиком, лиши всего — с потрохами съешь, с жилами и костьми. Однажды он специально оставил дверь приоткрытой — чтобы она увидела, чтобы вошла, чтобы поняла. Он видел взгляд в отражении и не видел равнодушия во взгляде, глаза встретили глаза, и жажда встретила жажду, и это нельзя назвать простым влечением. Дыхание умерло, не родившись, осталось в легких, пальцы сжали раковину до белых костяшек, до боли внутри самой сути.
Семь букв, три слога — тяжелая тонна смысла ложится на грудь грузом.
Он бы как надо сделал, так, как никто не сделает: и перину из розовых лепестков, и подушки из мыльной пены, чтобы легко и небольно — но это абсурд, вранье, даже если постель из роз, она вскрикнет, когда войдет, от боли зажмурится, губу прикусит. Хватит, Борис, попросит, упрется в сильные плечи ладошками, попробует отодвинуться — но он двинется следом, прижмет весом тела, розовые шипы исчезнут в коже. Может быть, будет кровь, может быть, наслаждение — но боль тоже.
Пусть пока она прячется от него и себя, придет день, когда все кончится и он возьмет девичью руку в свою, как тогда у портрета папы, и он разрешит любить себе с такой силой, что рухнут стены, планетарное ядро сместится и вселенная содрогнется.
Хлопает входная дверь, и Борис выдыхает. Поправляет шелковый платок в нагрудном кармане, ладонью поправляет волосы. Идет на кухню, буднично моет кружку — вместо того, чтобы поставить в посудомойку, трет губкой, пока не услышит чистый скрип.
Люблю все, что ты портишь, люблю беспорядок в твоей голове — заберусь руками, приберу мысли, чтобы каждая обо мне звучала. Охота однажды кончится, замолкнут гончие и горны, смолкнет зверь — и наступит тишина. И в этой тишине он проснется рядом с ней, и у нее — горячее ото сна тела. Она открывает глаза, тянется за поцелуем с нежностью, улыбается первой — и он чувствует себя избранным. Он делает кофе — она оставляет полкружки, оставляет половину тоста. Он обижается, конечно, обижается, тогда будет право: пододвигает тарелку ближе, она, быть может, просит не готовить столько, просит не ревновать, не удерживать, хотя сама застегнула на нем ошейник и поводок тянет. Мужские рубашки смотрятся на ней отлично, она смотрится без них великолепно, секс — всегда спонтанный, всегда секс, утром, днем, вечером, он бы стоял перед ней на коленях, пока она привставала на цыпочки, устраиваясь на лице удобнее. Он жадный, очень жадный, ему будет мало, всегда мало, он бы прижал к стене, кусал подбородок, шею, помаду слизывал, вжимался внутрь, в нее — в ней тесно, Лэйн изнутри тугая, горячая, мокрая, и это длилось бы вечность — нет, две вечности, три!
Кипяток обжигает пальцы, кожа красная из-за температуры, кружка выскальзывает из рук, разбивается на осколки.
Больше нет крови и насилия — но у этой любви останутся острые края.
Борис ногтем большого пальца давит на подушечку среднего, выгоняет из пореза кровь, считает капли.
Вытирает руки о полотенце, и на белой ткани проступает темная кровь. Звенит керамический осколок, Борис убирает битое, поправляет рукава рубашки. В коридоре снимает с плечиков легкую куртку — пахнет духами Лэйн и его одеколоном, и Борис с замирает на секунду. Выходит, запирает дверь, спускается к машине — пальцы мерзнут в тонкой коже перчаток, когда касается ледяной ручки двери. Вдыхает — стылый асфальт, смешанный с сигаретным дымом и замерзшими хрустящими листьями. Чапел-Хилл сегодня особенно пустой, промерзший до фундамента: зима еще не раскачалась, но набралась силы. В России, наверное, сейчас метели.
Убер останавливает у университетского городка, и он замечает Анну еще до входа в кафе — она стоит у остановки, в пальто свинцового, чуть не дотягивающего до серого, но уже утратившего тепло, цвета. Волосы распущены, ресницы подкрашены, она смотрит на него и улыбается вежливо и сдержанно — слишком, точно репетировала эту улыбку перед зеркалом. Каблуки звонко звучат по асфальту.
— Какая легкая куртка, — заговаривает она, скользит взглядом по тонкой ткани. — Без подклада даже. Не замерзнешь?
Борис на секунду поворачивает голову и поясняет, как маленькой.
— Я привык к морозам в России, — отвечает сухо.
Они идут рядом, но он даже не смотрит на нее, серые льдинки сбиваются в крошево под ботинками. Анна поджимает плечи, ежится от неловкости молчания. Борис думает о Лэйн: 🖤 почти не отвечает. Работает допоздна, говорит, что устала, исчезает, как тепло из рук в этот морозный день. Ничего, он удержит. Сложит ладони вместе, переплетет пальцы, не даст уйти. Анна что-то говорит — начинает первая, говорит о кофе, о планах на день, о непрочитанной книге, — Борис кивает рассеянно, идет чуть быстрее, и ей приходится подстраиваться под широкий шаг.
Кафе уже близко, и он ни разу не повернулся к ней лицом.
Обжареные зерна, соленая карамель, терпкая корица, сладкая выпечка. На полу остаются темные пятна от обуви, когда пара проходит к столику у окна, сразу за вешалкой. Снимает куртку, Анна неловко бросает:
— Черный. — Борис кивает сдержанно, садится, кладет на стол перчатки. Лэйн за кассой, волосы убраны, движется быстро, нервно, уже привычно. Анна подходит к кассе, и Лэйн — пружина, что вот-вот сорвется, она говорит что-то дерзкое, неприятное, Борис не слышит слов, но и не нужно, все по глазам видно, он чувствует, как под кожей Лэйн пульсирует злость. Она демонстративно отворачивается от Анны, вставляет холдер, запускает кофемашину. Пар поднимается к потолку, она подает стакан, кивает за плечо Анны. Девушка возвращается совсем поникшей, ставит стакан на столик, пододвигает к Борису, он кивает, делает глоток — и чувствует, как на языке оседает горечь.
Он продолжает смотреть на Лэйн.
Сегодня кафе кажется особенно душным и шумным: гудение кофемашины, щелканье клавиш ноутбуков, громкий смех студентов — все вызывает чувство глухой, едва сдерживаемой злости. Анна садится напротив, и это слишком близко, и Борис откидывается на спинку, чтобы увеличить дистанцию. Ее голос звучит тихо и сочувственно, она пытается манипулировать, выдрать из него вместе с жилами хоть какие-то эмоции.
— Не сердись на Диму, он не такой обычно, — Аня поправляет локон, Борис поднимает на нее глаза и молчит, пока она извиняется за брата, глядит с сожалением на пластырь на носу, на разбитые губы, добавляет тихо: — Очень по-джентльменски предложить Лэйн пожить у себя, — смотрит в свой стакан, кусает губы, зажевывает ревность, — ей сейчас непросто, совсем одна, очень одинока, но…
Борис слушает вполуха, голубые глаза направлены на Лэйн: она идет к столику Киры, и кровь волнуется, как море в шторм, разговор напряженный, нервный, реплики отрывочные и беспокойные. Кира хватает Лэйн за руку, и внутри расцветает сильное раздражение, смешанное с черной злостью. Она вдруг резко поворачивается к нему. Взгляды сталкиваются — и Кира вскакивает, опрокидывает стул, сбегает, спотыкается о столики, не задерживаясь у вешалки, чтобы одеться. Лэйн встревоженно оглядывается, ищет причину побега Киры взглядом, и Борис быстро наклоняется к столу плечами, так, чтобы Лэйн видела лишь спину Анны. Он заглядывает девушке в глаза, обрывает ее длинный монолог об их отношениях.
— Анна, сосредоточься лучше на учебе, — затыкает холодно, почти зло. Она вздрагивает, кивает растерянно, отводит взгляд, пухлые губы слегка дрожат. Борис выдыхает, внешнее спокойствие сохраняет с трудом.
Он пытается прочесть ответ на лице Лэйн, найти намек во взгляде, в улыбке, но это бесполезно. Смотрит в окно: фигурка Киры удаляется в сторону учебного кампуса.
Делает глоток горького кофе, такого же горького, как и его настроение, открывает смартфон, пальцы мелькают над сенсорными клавишами, он торопится, нервничает, повторяет мысль, ставит знак равно между нужно и хочу. Нет больше желания. Есть необходимость. Острая, требующая — мольба отчаявшегося о чуде.
+1 (415) 555-0198: Нам нужно срочно увидеться. Хочу срочно увидеться. Давай сегодня, в 19:30, в парке? [Я нахожусь здесь 📍 ]
Лэйн кивает покупателю, подает десерт, достает телефон.
Стоит поторопиться. Борис поднимается, накидывает куртку. Анна вскидывает взгляд, губы уже открылись для вопроса, но она не издает и звука, слеза срывается с ресниц.
— Анна, — молния жужжит, замочек прижигает холодом горло, он говорит спокойно, — мне жаль. Лэйн живет у меня не потому, что это джентельменский поступок, — наклоняется чуть ближе, стирает слезу, и Аня задерживает дыхание, — это любовь, — добавляет тише, улыбается едва и уходит, не дожидаясь ответа.
Мороз забирается ледяными ладошками под легкую куртку, под рубашку. Как же ты, Кира, не замерзла, пока бежала? Как же ты так, Кира, зачем же ты выскочила без верхней одежды, зачем общалась с Лэйн? Как же ты так, Кира? У тебя есть знание о том, кто есть я, есть рот, есть язык во рту, есть слова против и воздух в легких — пока есть, Кира. Почему не забудешь, кто я, не зашьешь рот нитью, не проткнешь губу стежком грубым, не откусишь себе язык, не замолчишь слова — как же так, Кира?
Худенькая фигурка пропадает в дверях здания, и Борис ускоряется, переходит на быстрый шаг. Занятия уже начались, коридоры корпуса почти пусты. Кира сворачивает в сторону женского туалета, она замечает слежку — и Борис не скрывается, идет следом. Дверь захлопывается, и он останавливается напротив, наклоняет голову, прислушивается. Слышно рваное дыхание от бега, беспокойные шаги, журчание воды — она открыла кран. Борис осматривается: коридор все так же пуст, поднимает глаза в угол. Точка камеры остается черной, красный огонек в ней потух навсегда.
Улыбка облегчения трогает губы, он надевает перчатки и входит внутрь.
Со стуком падает задвижка кабинки.
Борис идет без спешки, по пути открывает дверь за дверью, убеждаясь, что они точно одни. Адреналин разгоняет кровь, сознание становится острее, мысли кажутся хрустальными, прозрачными, как кристаллы снега.
Кира может видеть его ботинки, и он слышит сдавленное хныканье.
Вытаскивает из внутреннего кармана куртки ключ-карту.
Проталкивает в щелку под задвижку.
Кира сидит, забравшись с ногами на унитаз, колени подтянуты к груди. Плечи дрожат, пальцы прижаты ко рту. Она плачет — тихо, скупо, но глаза опухли от слез.
Борис стягивает с руки перчатку, протягивает ладонь.
Кира смотрит испуганно, тянется к карману сумки — с длинным ремешком, через плечо, — пальцы дрожат.
— Пожалуйста… — отдает разблокированный смартфон, шепчет, голос срывается. — Пожалуйста, не убивай меня.
Борис не глядит на нее, заходит в мессенджер листает диалоги, Ноа, мама, Аня ❤️, Он.
— Ты говорила обо мне кому-нибудь? — голос низкий, ласковый, обещающий нежность, набирает в поиске сообщений свое имя — пусто.
— Нет. Нет, клянусь тебе. Никому. Я бы не… Я…
Кира молчит, глотает слезы, Борис какое-то время просто смотрит на нее, затем возвращает глаза к смартфону. Открывает контакт «Он», пишет: «Я так больше не могу. Прости», но не отправляет, жмет кнопку блокировки. Достает из нагрудного кармана платок, аккуратно протирает экран, корпус, боковые грани, затем протягивает гаджет обратно — так и держит в платке.
Кира поднимает полный нечеловеческого ужаса взгляд, опускает ноги на пол.
— Возьми, — спокойно просит Борис, — и дай сюда сумку.
Кира послушно принимает смартфон, в полубессознательном страхе протягивает сумку. Борис натягивает перчатку, расправляет пальцы и только затем ощупывает длинный ремешок, тянет, пробует на прочность.
— Что ты...Ч-что ты собираешься делать? — голос срывается, Кира чуть приподнимается на ногах, хочет отступить — но в тесной кабинке некуда, и она спиной упирается в стену.
Борис заходит и закрывает дверь. Смотрит в глаза — Кира трясется вся, едва держится на ногах. Борис проверяет крючок для сумок на боковой стенке — держится на совесть, не шатается. Накидывает ремешок на крючок и создает петлю.
— Я буду кричать, — шепчет Кира.
Борис упирается ладонями в колени и наклоняется так близко, что носы почти соприкасаются.
— Кричи, — отвечает равнодушно. Ждет, с секунду глядит в глаза. Посмотри, Кира, поищи человечность.
Ее зрачки расширены, как у загнанного животного, в них уже нет страха, в них ничего нет, взгляд мечется от двери к крючку, от синих глаз — к петле, дыхание сбивается, плечи дрожат, подбородок подрагивает, она отстраняется вбок, ведь позади — стена, почти падает, Борис ловит за плечо и подтягивает петлю. Ремешок сумки послушно скользит на тонкую шею.
— Помог... — крик захлебывается в слезах, дохнет в резком движении сильной руки, в затянувшейся удавке, Борис упирается в стену, тянет с такой силой, что крючок скрипит под тяжестью, Кира бьется, как бабочка в ладони, судорожно хватается за ремень, молотит ногами по полу, пока не затихает совсем. Девчонка слабеет, тело обмякает и голова запрокидывается назад — Борис видит закатившиеся глаза и прикрывает свои.
Борис аккуратно устраивает тело в петле, сгибает в коленях ноги — смерть выглядит естественно. Поправляет волосы, осматривает ногти — поцарапать не успела. Борис наверняка протирает платком все, чего мог касаться, кладет телефон с неотправленным сообщением на крышку унитаза и только после этого покидает кабинку. С силой хлопает дверью, чтобы упала задвижка.
Повезет, если труп найдут хотя бы к ночи.
Да только тебе, Кира, так не повезло сегодня.
Не спеша подходит к раковине, прислушивается. В коридоре все так же тихо, слышен только различимый шум вентиляции. Борис аккуратно поворачивает кран, смывает с перчаток невидимые следы. Поправляет пластырь на носу, смотрит в зеркало — синие глаза холодны и спокойны, щеки чуть побледнели, губы сухие, но он улыбается — мягко, корректно, из трещинки выступает кровь, он проводит влажными пальцами по волосам, приглаживает выбившиеся пряди, возвращает себе привычный вид.
Бросает взгляд на часы — времени в обрез, нужно спешить на занятие.
Все идет по расписанию, но эта… смерть. Так некстати, потому что руки слегка подрагивают, перенапряг, перестарался, зачем убил, почему же ты не зашила рот, почему не откусила язык и не выплюнула к ногам…
Аудитория наполняется гулом голосов, студенты заходят группами, кто-то кивает Борису, кто-то проходит мимо, стряхивает снег с капюшона. Первые три ряда заполняются быстро, взгляд скользит туда, где обычно садилась Анна.
…туда, где обычно садилась Кира.
Борис бросает короткий взгляд на дрожащие пальцы.
Входная дверь закрывается, аудитория погружается в серый полумрак. Борис выходит из-за кафедры, присаживается на стол. Студенты смотрят с любопытством, изучают разбитое лицо. Очередная сплетня — но Борису все равно.
Скоро все это перестанет иметь значение.
— Сегодня поговорим об истинной трагедии Раскольникова, — говорит ровно. — Он не смог пережить ни убийство старухи, ни убийство Лизаветы. Только его разрушило не убийство, — пустое место в ряду, где сидела Киры, тянет взгляд к себе, — его разрушил факт, что он оказался «дрожащей тварью», вошью, неспособной отнять жизнь без сожаления. Насекомым, неспособным выдержать.
Замолкает, смотрит на лица студентов — скучающие и заинтересованные, зевающие, улыб…
…бьющееся тело в петле — образ мелькает как вспышка, и Борис на секунду жмурится.
— Раскольников делит людей на «обычных» и «необычных», — сглатывает, голос звучит глуше, — избранные якобы вправе… Нет, не по закону — по природе… — пытается подобрать слова, и в груди все волнуется, — переступать. Ради высшей цели.
Обходит кафедру, стол, идет ближе к рядам, останавливается рядом с местом, где сидела Кира, задерживает взгляд всего на миг и отворачивается от него.
— Но теория рушится, — голос обретает твердость, наконец. — Рушится, когда встречается с реальностью, с живым человеком, с мягкой шеей, с теплом под пальцами, с глазами… в которых уже нет даже страха.
Запинается, замолкает, кто-то из студентов поднимает голову, и Борис возвращает себе голос.
— Раскольников не выдержал этого столкновения. — Борис твердым шагом идет к преподавательскому столу, в его голос возвращается веселье. — Тварь я дрожащая или право имеющая? Жизнь оставляет это на совести выжившего.
Борис переключает слайд, на экране — цитата об убийстве Лизаветы.
— Кто-то напомнит, почему погибла Лизавета?
Лестер робко тянет руку, и Борис кивает.
— Ну она… Типа под руку попала, да? Раскольников не хотел убивать ее.
— Не планировал, — поправляет его Борис, — он планировал убить старуху, убийство процентщицы Родион пытался обернуть в логику, но Лизавета… Ей просто не повезло. — Борис глядит в зал, мягко улыбается, поправляет шелковый платок в нагрудном кармане. — Раскольников считал, что убьет — и станет свободен, но закономерно стал заложником вины и бессилия. Заложником собственного страха. Потому что человек, который не чувствует страха…
Он наблюдает, как на парту Киры падает тень, и место погружается во тьму.
— ...возможно, не человек вовсе.
Бабочка бьется в капкане рук, ломает о пальцы крылья, оставляет цветную пыльцу на коже — петля давит на позвонки, крик застревает в горле, в глазах даже страха нет и воздуха нет в легких.
— Лекция окончена. Спасибо за внимание, — Борис улыбается почти с добротой, указательным пальцем сдвигает манжету рубашки, смотрит на часы. Лестер скоро поторопится в кафе. Борис достает смартфон, кивает на прощание студентам, настраивает экстренный вызов — сообщение в службу спасения с координатами.
Несмотря на заминку с Кирой, все идет по расписанию.
Кафе оживает в предвечерней суете, Борис стоит у выхода и наблюдает за движением людей сквозь стекло. Рядом курят студенты, и Борису кажется, что его одежда уже насквозь пропиталась сигаретным дымом. Мимо пробегает Лестер — он сходу открывает дверь, и в окне видно, как Лэйн передает ему фартук, забирает деньги у темнокожего парня. Дверь, наконец, распахивается, и он, наконец, ловит Лэйн за плечи и почти впечатывает в стену рядом, сжимает пальцы крепче и фиксирует контакт, заглядывает в лицо, пытается считать ответ.
— Куда ты? — голос ровный, спокойный. Борис надеется, что тон не выдаст волнения. Лэйн вздрагивает, смотрит с удивлением, ведет плечом и пытается сбросить руку.
— Просто в парк, — огрызается, — но лучше бы мне этого не говорить тебе, правда? Кира говорит, я должна съехать от тебя.
Пальцы почти впиваются в плечо, Борис приподнимает бровь, позволяет себе мягкую, корректную улыбку.
— Кира сказала? — он повторяет и облизывает губы. — Что еще сказала Кира?
Значит, Кира солгала — смотрела в глаза смерти и лгала. Впрочем, неважно — если ты собираешься в парк, если слушаешь меня, а не Киру, все хорошо. Но что ты еще знаешь? О чем догадываешься? Все должно пройти идеально, малейшая трещина в плане — и эта махина рухнет. Борис изучает ее лицо, Лэйн смеется — горько и издевательски.
Лэйн зеркалит улыбку и, наконец, вырывается. Борис смотрит вслед, провожает глазами, пока стройная фигура не растворяется в вечернем мраке.
Борис упирается в стену спиной, чувствует холод кирпича лопатками. Достает телефон, открывает Убер, открывает следом мессенджер, чистит переписки, достает сим-карту, дробит твердым движением на кусочки — выбросит уже в такси, под коврик. Машина придет через семь минут. Ничего, Лэйн освободилась раньше: у него еще полно времени, но оставить ее одну нельзя. Он приедет раньше, займет место на скамье в темной аллее, и, когда Дима пробежит мимо, останется подняться и пойти следом. Борис прячет руки в карманы — теперь надевать перчатки нет нужды. Ветер обдает лицо льдом — но осенним, талым, здесь не бывает лютого холода. Местная зима рыхлая, мягкая — это слякоть, сырость и лужи, покрытые тонкой и прозрачной коркой льда, когда в России озера промерзают на метр вниз. Борис смотрит на улицы, на тусклые витрины, на припаркованные велосипеды, облезлые вывески и улыбающихся прохожих, и все это напоминает декорации к плохому спектаклю.
Здесь нет ничего настоящего: ни боли, ни мороза, ни любви до смерти.
Борис откидывается в комфортном сиденье. До парка осталось минут пять.
Водитель даже не успевает пожелать доброго вечера — Борис выходит из машины не прощаясь, рев мотора отъезжающего авто растворяется в холоде, тает в темноте. Он идет по знакомой аллее — перед глазами мелькают газетные заголовки про мэра Чапел-Хилла, про молодежные вечеринки, про ревность. Тени деревьев вытягиваются под ногами, ползут по сырому асфальту, цепляются за подошву, хотят задержать, уберечь от непоправимого. Борис встает за скамьей, за пятном света, во тьме. Он замечает Лэйн издалека — она сидит напротив отключенного фонтана, чуть съежилась, руки — в карманах, подбородок опущен. Сердце бьется тяжело, болезненно, стук отзывается частой пульсацией в висках. Он смотрит на нее, и жажда сжигает кости.
Раздаются быстрые шаги — кто-то бежит, и Борис отступает глубже в тень. Он идет за Дмитрием позади скамеек, куда не достает свет фонарей, не покидая тьмы, сунув руки в карманы. Слышит, как Дмитрий зовет радостно, как приближается к Лэйн, цепляется за руку, дергает на себя. Борис слышит обрывки слов, но почти не разбирает фраз, улавливает тревожную ноту в голосе Дмитрия.
— Подожди. Просто поговорим. Я умоляю. Я...
Какое жалкое и громкое отчаяние. Скулы Бориса сводит. Он внимательно наблюдает, как Дима хватает Лэйн за руку — видит, как резко напрягаются ее плечи, как отчетливо звенит пощечиной холодный, злой ответ. Внутри взрывается красная, яркая ярость: лучше бы тебе не хватать ее так, лучше бы вообще с ней не заговаривать, но Лэйн должна увидеть, насколько он жалок. Голос Дмитрия ломается, переходит на низкий, хриплый тон. Борис чувствует, как адреналин кипит в венах. Лэйн отступает, Дмитрий теряет контроль, его лицо искажается, становится страшным, уродливым от гнева. Органы Бориса обращаются в лед, глаза округляются от ужаса: он не может позволить причинить ей боль, но удар достигает Лэйн, и Борис делает шаг вперед, вырастает из земли позади. Хватает Димитрия за шиворот, злоба внутри клокочет, и Борис с силой впечатывает Дмитрия в каменный край фонтана.
Тело слишком легкое и слишком тяжелое, Борис отпускает его, делает два шага назад, выравнивает дыхание. Он ждет, пока Дмитрий с трудом поднимается на колени, видит залитое кровью лицо, наслаждается секундой осознания — узнал, конечно, узнал, и страх в глазах, и растерянность, и ярость, Борис принимает все. Бросает взгляд на Лэйн: извини, любимая, я не должен был довести до удара.
— Она же сказала, что не любила тебя, — говорит негромко. — Ты любил, желал, а она — нет.
Голос доброжелательный, почти ласковый, и от этого во взгляде Дмитрия растет паника. Дмитрий срывается в крик, бросается с кулаком, и удар врезается в лицо, кровь во рту, на зубах, языке, горячая, липкая. Борис не двигается с места, не пытается уклониться — принимает боль до самых костей, она плотная, тупая, разливается по губам и подбородку теплым пятном. Он наклоняется из-за инерции, закрывает рот ладонью и медленно выпрямляется, облизывая разбитую губу. Лэйн смотрит на него и едва дышит от ужаса.
Не пугайся, любовь моя, все хорошо, тебе не придется лгать: он напал первым.
— Тебе больно не от того, что она ушла. Тебе больно, что ей стало легче без тебя, я прав? — спрашивает спокойно, дружелюбно почти, хотя даже взгляд дрожит от ненависти, удар снова прилетает в лицо, голова кружится, кровь хлещет по подбородку, течет по шее, остается брызгами на воротнике, запомни это, Лэйн, я лишь защищался. Он пошатывается, открывает рот, чтобы добавить еще одну провокацию, но снова получает в нос. Вкус крови во рту уже привычен, ее в глотке вдоволь, ею можно напиться. Борис поправляет челюсть, сплевывает густой багровый сгусток и ухмыляется.
— Ладно, — произносит мягко. — Поиграли и хватит.
Резко выпрямляется, тело реагирует почти автоматически — четким движением кулак вонзается в челюсть Дмитрия. Тот отшатывается, Борис сразу же наносит следующий удар коленом в солнечное сплетение, выбивает воздух и остатки сознания. Завязывается борьба, похожая на бессмысленную возню, Борис перехватывает руку Дмитрия, резко выворачивает и с силой вжимает лицом в ледяной гранит фонтана. Он слышит, как тот пытается вдохнуть, хрипит, бьется в сильных руках.
Страх Лэйн почти осязаем, и ей кажется, что он его убьет.
Ах, любовь моя! Не стоило ему тебя трогать, когда я в дурном настроении.
Пальцы крепко сжимают затылок, и лицо встречает борт чаши. Борис жмурится неприязненно, старается не слышать хруста кости и невнятной мольбы остановиться, губы шевелятся, он едва шепчет.
Положи меня, как печать, на сердце твое,
ибо крепка, как смерть, любовь.
Дима оседает, теряет силы, тело слишком неповоротливое, тело слишком послушное, Борис отстраняется ровно настолько, чтобы сорвать с себя тонкую куртку, быстро скручивает ткань в плотный канат, накидывает на шею Дмитрия, тот дергается, пытается ударить локтями в пустоту, ухватиться пальцами за удавку, но Борис держит крепко, упираясь стопой в спину, тянет сильно, отчетливо видя, как с шеи на затылок ползут взбухшие вены и жизнь уходит из тела. Борис поднимает взгляд к Лэйн. Он знает: она видит в глазах его одержимость — этот пожар, стихийное бедствие, сожрало плоть и достигло костей, сути, наконец, растопило лед во взгляде, обнажило жажду, отчаянную, почти болезненную преданность, которой нет границ и объяснений.
— Смотри, Лэйн, — голос низкий, хриплый, ласковый, — не отворачивайся.
Он вымаливает, ползет на коленях к ней, простирает руки в нужде, в жажде, взывает к благости — отними все, кроме глаз твоих, взгляда твоего, и я благодарно вылижу руки, как пес, как раб, как слуга; в тебе моя милость и наказание, и жизнь и смерть, и если придется идти в огонь — позови, я войду, если придется в бездну рухнуть — позови, за твоим голосом упаду. Лэйн! Тебе себя отдаю целиком — и слугой буду, и рабом, и псом;
и нет любви страшнее и чище, и нет спасения, кроме тебя.
Никому другому ты не достанешься,
Твои глаза широко распахнуты, полны ужаса, слез — ни дым, ни вода, смотри же внимательно, Лэйн! Запомни! Я твой теперь, я твой навсегда! Я пришел с ножом жертвенным, вскрыл брюхо святому агнцу, достал сердце, мои руки в крови по локоть — прими, положи, как печать, больше нет ни закона, ни слова божьего,
Дмитрий затихает, тело безвольно падает на мокрую землю. Борис делает глубокий вдох, медленно выпрямляется, кровь стекает по подбородку, он подходит к Лэйн — она пытается отползти, отталкивается ладонями, каблуки скользят по грязи, оставляют борозды. Колени дрожат, лицо испачкано в земле и крови, и страх в глазах только усиливает нежность. Он садится перед ней на корточки, тень ложится на лицо. Пальцы бережно, осторожно касаются волос, заправляют прядь за ухо, гладят испачканную щеку, размазывая кровь.
— Все хорошо, — шепчет одержимо. — Все закончилось.
Лэйн качает головой, пытается что-то сказать, но дыхания не хватает. Борис гладит по волосам, умирает внутри, потому что гладит по волосам, потому что можно губами прижаться к виску, у нее ледяная кожа, у него — разбитый в кровь рот, ах, Лэйн, Борис аккуратно берет лицо в горячие ладони, заглядывает в глаза, улыбается шире — деликатно и страшно, я тебя съем, Лэйн.
— Ты же сама написала мне, — голос звучит почти успокаивающе, — чтобы он исчез.
Борис достает платок из нагрудного кармана, вытирает кровь со щеки Лэйн, и его сердце вот-вот разорвется от близости.
— Почему так легко одета? — спрашивает почти заботливо, чуть иронично, — спешила на встречу со своим незнакомцем? Ладно… — улыбается, дышит чаще, — давай-ка я вызову скорую. Он ведь ударил тебя, у тебя кровь идет из носа. И, пожалуй, полицию. Я ведь только что убил человека.
Лэйн замирает, и он едва ли не наслаждается ее растерянностью. Она всхлипывает, переводит взгляд на тело Дмитрия, затем — снова на Бориса, он достает телефон и несколько раз быстро жмет на клавишу блокировки — отправляет сигнал SOS с координатами в полицию. Лэйн непонимающе бормочет.
— Скрываться бессмысленно, меня все равно найдут. У нас есть два пути, Лэйн, — шепот интимный и доверительный, — ты можешь сказать, что я манипулировал ситуацией, что сознательно довел Дмитрия до агрессии. Меня посадят. Но ты будешь знать, где меня искать, — короткая, жуткая улыбка обнажает окровавленные зубы, — еще ты можешь сказать, что мы встречаемся давно. С самой России, Дмитрий ревновал страшно — Донован подтвердит. Любой, кто видел, как Дмитрий избивает меня, подтвердит. И сегодня… — Борис фалангой гладит щеку девушки, будто это облегчит боль, — он ударил тебя, напал на меня. Он не сдавался, даже когда я слегка придушил… Мне ничего не оставалось, кроме…
Тьму разрезают сине-красные всполохи — полицейская машина мчит прямиком по широкой аллее, фонари на крыше освещают мрак, Борис выдыхает, вновь касается щеки, глаза лихорадочно блестят.
— Сейчас я кое-что сделаю, Лэйн. Мне жаль, что…
Он хочет сказать что-то еще, добавить слова извинения, что все происходит именно так, перед бездыханным телом, но девичьи губы такие сладкие, и он так давно мечтал об этом, так давно представлял, как лизнет уголок рта, как прикусит мягкий и влажный язычок, как выдохнет со стоном. От Лэйн пахнет страхом, от него — кровью, поцелуй мучительно медленный, болезненно нежный, не сладкий совсем, но соленый и медный, язык касается языка едва, Лэйн пытается отстраниться, но Борис жадничает, прижимается крепче, закрывает глаза. Сзади слышны шаги, окрики полицейских, щелчки пистолетов, дуло направлено в спину.
Борис медленно встает, не отрывая взгляда от Лэйн, поднимает руки.
Губы трогает улыбка — тонкая, почти незаметная.