Глава 5
Лэйн выходит из дома голодной. Она оставляет недопитым кофе — растворимый, без сахара и молока, в этот раз он горчит неприятно, как беспокойство, осевшее на дне живота, засевшее в кончиках пальцев. На полке кухонного шкафа — несколько новых банок того самого кофе, который она обычно пьет, хотя сама ничего не покупала. Лэйн ставит кружку в раковину аккуратно, чтобы не звякнула, ударившись о посуду, взгляд замирает на тарелке, прикрытой бумажной салфеткой. Там — поджаренный тост с яйцом, все разложено как в рекламе. Она знает что под салфеткой, потому что так происходит каждое утро, с тех пор как она вошла в его дом. Иногда они пересекаются на кухне, и тогда Лэйн делает вид, что страшно занята — смартфоном, мыслями, горячим кофе. Она не смотрит в глаза, не говорит слов — она делает вид, что его нет, и уходит из дома голодной.
Рюкзак давит плечи, в куртке — жарко, Лэйн идет по коридору к выходу и замирает перед ванной, сглатывает, ждет, что дверь сейчас приоткроется, как тогда, когда они только-только притирались к жизни вдвоем. Случайно, конечно, он ведь не мог нарочно? Она шла мимо на кухню — босиком, в футболке до колен, с постели. Свет в приоткрытой двери притянул взгляд, свет показал широкую мокрую спину, мускулы, влажные пшеничные волосы, конденсат на зеркале и синие глаза в отражении, смотрящие на нее.
Лэйн развернулась резко, зашагала обратно в комнату, накрылась одеялом с головой, зажмурилась, несколько раз сглотнула, смачивая сухое горло, — она ведь шла, чтобы воды попить, — коснулась пальцами уголков рта, коснулась языком пальцев, смачивая подушечки, коснулась подушечками клитора, надавила, начала медленно и легко, мягко погладила вверх и вниз, пропустила между пальцами, все, как он учил, закусила губу изнутри, закусила стон; сжала, покружила чуть ниже, чтобы задевать снизу вверх, покружила пальцами, надавила сильнее, движения резче, быстрее и интенсивнее, спина широкая, мокрая, оргазм яркий, колючий, как электричество, под одеялом душно, конденсат на зеркале, глаза синие, оргазм долгий и стон глухой.
Лэйн стыдно за этот вечер и за каждую ночь из следующих, стыдно за взгляд на двери, за жар на щеках и пятно на простыни. Дверь остается закрытой, и Лэйн борется со стыдом, дышит, пытается прогнать жар с лица, сжимает кулаки, выдыхает с шумом и идет на выход.
Зима в Чапел-Хилле набралась холода, а хочется, чтобы мороза, но уже не спасает тонкая куртка, приходится прятать руки в рукава, голову — в плечи, подбородок и шею — в шарф. Воздух пахнет стылым асфальтом, изморозью на побуревших листьях, грязным льдом на замерзших лужах. Лэйн замечает знакомую крышу автобуса на повороте, бежит к остановке, поскальзывается, рюкзак тянет назад и хлопает по спине, черт, сердце срывается в пятки, она ловит равновесие в последний момент.
У кого-то звонит смартфон, и Лэйн замирает, оглядывается, прислушиваясь: мелодия медленная, красивая — что-то о love crime, голос высокий, прекрасный до восхитительного. Лэйн поднимает глаза, видит автобус, уже открывающий двери. Еще секунда — и он уедет. Если она опоздает, Грэг лишит оплаты за смену, а это терять нельзя: нужно копить, нужно снять квартиру, нужно уйти от Бориса — не потому что плохо, нет, очень хорошо даже, — а потому что остался один Борис, потому что в хаосе разрушенной жизни он вдруг стал фундаментом, основой, опорой, за которую так легко ухватиться, чтобы выстоять, когда страшно и холодно. Вернее, остался он и черное сердце, но черное сердце спрятался в телефоне и боится выйти наружу. Лэйн запрыгивает в автобус, выравнивает дыхание, сжимает поручень, упирается лбом в стекло и прикрывает глаза. Она не позволит себе зависимость.
Пара студентов уже ждет у кафе, стоят, переминаясь с ноги на ноги, приплясывают от холода. Лэйн натягивает капюшон до самых бровей, руки закоченели, пальцы не гнутся. Вывеска CLOSED отражается в темной луже у входа, внутри горит свет, Грэг двигается между столиков, и Лэйн быстрой пробежкой пересекает проезжую часть, рывком дергает дверь, заскакивает внутрь, на ходу переворачивает табличку на OPEN — стекло вздрагивает.
Уже пахнет зернами кофе и теплой выпечкой, это утро хочется попробовать ложкой. Грэг кивает с приветливой полуулыбкой, кофемашина гудит, капучинатор плюется паром, Лэйн убирает волосы в высокий хвост, надевает фартук с лого студенческого кафе, встает за кассу. Парень протягивает карту к терминалу, просит черный кофе и чизкейк. Лэйн хмурится, ищет в кассе «чизкейк классический», пробивает заказ, подает десерт с улыбкой, как у Лестера.
— С вас три доллара двадцать пять центов.
Поворачивается к кофемашине, прессует кофе темпером. День начинается, Лэйн убирает первые столики, протирает липкие от пролитого сладкого чая поверхности, выбрасывает в мусор комки салфеток, пустые стаканы с пятнами губной помады на краях, кидает на ходу: «Привет», «Пока, не забудь зарядку» — и снова за кассу. Двойной эспрессо, ноги гудят, авторский чай с сиропом, гудит кофемашина в ушах, черничный пирог, хочется есть, устала, латте на безлактозном, я так устала, шоколадный маффин, Лэйн жмет кнопки, считает сдачу, протягивает терминал, улыбается, улыбается, улыбается, прессует кофе, щеки болят от улыбки, брызги кипятка попадают на руку, и Лэйн улыбается, улыбается, улыбается, и вдруг внутри обрывается — к кассе подходит Анна.
На ней бледно-серое пальто, волосы распущены, ресницы подкрашены. Она выглядит, как всегда, чуть усталой, чуть надменной, обычной, но, кажется, она старается выглядеть. Лэйн хочется взять десертный нож, чтобы перепилить седые жилы в руках Анны, но она улыбается: «Что будете заказывать? Кофе со вкусом двойного предательства с собой или ложь на подносе, будете давиться в зале?» Аня опускает глаза, достает карту из кошелька, и та дрожит в пальцах.
— Черный, без сахара. Лэйн… — голос у Анны тихий, точно она репетировала фразу всю дорогу до кафе. — Я… я не знала, что он так… Я же не знала.
Лэйн кивает, улыбается хищно почти, с презрением, протягивает терминал, смотрит в глаза равнодушно — и это безразличие гладкое, как стекло, и холодное, как плита могильная.
— Лэйн, пожалуйста. Я не хотела, чтобы это все… — Анна не унимается, и Лэйн просто разворачивается на середине фразы к кофемашине, вставляет холдер, нажимает кнопку, шум пара глушит слова.
— Ваш заказ, — Лэйн подает стакан и кивает куда-то за спину Анне. Голос — лезвие в бархатном платочке. — Очередь.
Анна опускает голову, ресницы дрожат, она пропускает Ноа и бросает на Лэйн взгляд, полный надежды, и Лэйн хочется отмыться, оттереть с мылом. Ноа принимает кофе, но не уходит, смотрит на Лэйн сквозь очки, выдыхает, говорит негромко.
— Необязательно быть такой холодной.
Лэйн резко и зло пожимает плечом. Необязательно? Необязательно сливать чувствительные переписки, необязательно защищать брата, который спал с этой мышью. Лэйн стряхивает крошки с подноса на пол, пока не видит Грэг.
— Благодаря ей теперь каждый в этом чертовом университете считает уместным шутить про мою девственную плеву. Слава богу, что Дима трахнул Киру. Отвлеклись.
Ноа смотрит на нее пару секунд, отводит взгляд.
— Ты правда думаешь, что если больно будет всем, то это справедливо?
Пальцы Лэйн дрожат, она опускает руки и смотрит на Ноа ошарашенно. Тот просто пожимает плечом, зеркалит ее движение, салютует стаканом и уходит, поправляя очки. Да, думает Лэйн, пусть больно станет всем. Пусть и Аня, и Дима, и Кира — пусть все корчатся от боли, пусть тянут руку за помощью, пусть она плюнет в протянутую ладонь, пусть обида сгорит в огне. Лэйн выдыхает, продает кофе девушке в бордовой шапке, и та смотрит на Лэйн с сочувствием, и хочется затолкать эту жалость в ее же горло и заткнуть рот шапкой.
— Тебя Кира зовет, третий столик, — Грэг подходит сзади, в голосе усталость. — И еще раз стряхнешь поднос на пол — я стряхну тебе часть оплаты.
Поднос хочется бросить на пол, растоптать, хочется взорваться, снять ботинок и запустить прямо в голову Кире. Лэйн сжимает зубы, считает до десяти.
Соленая карамель и кофе, темпер-холдер, ноги гудят, и в ушах гудит.
Анна сгорит в огне, и туда же подбросит Киру, пусть каждому станет больно.
Туда же подбросит Яна с его шутками про постель, туда же подбросит Диму, пламя запляшет и слижет кожу.
Нет, я не злая, просто они заслужили, просто все в один день, просто устала, и подбородок дрожит от слез, и поджаты губы.
Лэйн кладет поднос на кассу, вытирает ладони о фартук, проходит мимо столиков, скользит мимо чужих голосов и смешков, мимо запаха карамели и горького кофе, и сердце стучит в висках. Кира сидит у окна, и свет падает мягко и красиво несправедливо: кожа ровная, волосы шелковистые и блестят, серая кофта скрывает горло, тонкое кольцо подчеркнуло худобу пальчиков. Очень правильная, очень хорошая, очень не та, что скачет в постель чужую. Кира смотрит на Лэйн так, будто пришла на похороны — на свои, снизу вверх, из могилы будто, и Лэйн смотрит на нее сверху вниз.
Мышь вздрагивает перед котом, глядит черными бусинами и открывает в испуге рот.
— Лэйн, я… — она что-то блеет, пытается оправдаться, и Лэйн, закатив глаза, разворачивается — Кира тут же хватает ее запястье. У нее безумный взгляд, у нее дрожат пальцы и губы, у нее перехватывает дыхание, и она задыхается. — Будь осторожна. Ты должна… уехать от Бориса.
— Почему? — Лэйн выдергивает руку из хватки, — ты и с ним хочешь переспать?
— Дима не виноват, — глаза Киры мечутся по лицу Лэйн, голос срывается. — Берегись. Он… страшный человек.
— Дима? — Лэйн смеется, вспоминает кровь на красивой ключице. — Ну да, я видела.
Кира выдыхает, прячет пальцы в рукава, оглядывается и, заметив кого-то, резко поднимается, роняя стул. Шепчет на грани слышимого «Мне пора» и убегает из кафе, забыв про кофе и куртку на вешалке. Лэйн остается стоять, трет подушечкой запястье, стирает след хватки и страха, шершавая мысль царапает мозг и череп, пульс стучит в пальцах, будто Кира все еще пережимает вены. Лэйн хмыкает нервно и коротко, осматривается, ищет глазами лица, ищет того, кто мог так напугать, но взгляд утыкается в спину Анны. Больше нет никого.
Лэйн встает за кассу. Пальцы снова касаются экрана терминала, но в голове гудит. Она автоматически тянет рот в улыбке, тянет стакан с кофе, тянет терминал для оплаты. День сегодня… странный от начала и до конца. Смартфон дрожит в кармане — резкий, одинокий сигнал, и вибрация отдает по телу. Лэйн кивает покупателю, подает десерт, достает телефон.
🖤: Нам нужно срочно увидеться. Хочу срочно увидеться. Давай сегодня, в 19:30, в парке? [Я нахожусь здесь 📍 ]
Координаты знакомые: тихое, отрезанное от города, место. Откуда она знает его? Там скамья у фонтана, там фонари светят мягко, там обычно и нет никого. Лэйн смотрит на сообщение, недоумение кривит лицо, брови почти встречаются у переносицы, еще один кофе, латте и побольше корицы, Лэйн убирает телефон обратно в карман, улыбается, пальцы порхают по экрану кассы.
— Латте с корицей, еще что-нибудь?
Еще извинения Анны — но не слишком сладкие, сбалансируйте горечью предупреждения Киры, сверху посыпьте встречей с незнакомцем в безлюдном парке. Сердце колотится в ребра, долбится в кости до черного синяка, и Лэйн выдыхает, старается унять дрожь в пальцах, старается оставить слезы в себе, старается держать улыбку на себе — вежливую, как у Лестера, с вас три доллара двадцать пять центов.
День тянется липким сиропом со вкусом «соленая карамель», густой и медленный, икры заполнил цемент, ноги тяжелые и гудят, гудит кофемашина, спина ноет, руки в мелких ожогах от кипятка, пар поднимается к шее, кофемашина не умолкает, пар жалит кожу, пахнет горечью, кофе, выпечкой, усталостью ног, болью рук, вежливой улыбкой. Стучат клавиши, смех взрывается, часы тикают со стены — в 17:55 дверь открывается и входит Лестер, впервые выспавшийся, и Лэйн выдыхает, передает ему фартук, забирает у Грэга оплату за день, накидывает рюкзак на плечо, на бегу застегивает куртку, вылетает из кафе. И почти сразу, прямо на выходе — врезается в Бориса. Мужские руки мгновенно оказываются на ее плечах, пальцы сжимают крепко, небольно — но еще немного, и Лэйн не сможет уйти.
— Куда ты? — спрашивает спокойным и низким голосом, но в тоне дрожит требование отчета.
Лэйн вздрагивает, смотрит с удивлением, в груди сжимается, она ведет плечом, сбрасывая ладонь.
— Просто в парк, — огрызается, — но лучше бы мне этого не говорить тебе, правда? Кира говорит, я должна съехать от тебя.
Брови Бориса еле заметно приподнимаются, губы растягиваются в мягкой, корректной улыбке, пальцы чуть крепче сжимают плечо, глаза смотрят холодно, почти обжигающе холодно, но голос ласковый.
— Кира сказала? — он повторяет и облизывает губы. — Что еще сказала Кира?
Лэйн смеется, коротко, горько, издевательски, неужели и здесь Кира? Черт, да почему все рушится? Почему все рассыпается?
Лэйн отвечает мягкой корректной улыбкой, уходит прочь. Вечер прохладный, улицы полны ветра и пусты от людей. Фонари вытягивают на асфальте тени, город устал от формы и пытается расползтись, свет дрожит на льдистых лужах. Когда Лэйн добирается до парка, вечер становится темным. Лэйн садится на скамью у фонтана, до встречи час или около. Она поправляет куртку, засовывает руки в карманы. Прикрывает глаза.
Без запахов выпечки, без ароматов кофе.
Без гудения кофемашины, щелканья клавиш и беззаботного смеха.
Хочется, чтобы никто не трогал.
Фонтан отключен из-за минусовой погоды по ночам, вода ушла, осталась отсыревшая и гладкая чаша, лавочки редеют вдоль аллеи, на некоторые нанесло листьев — на них уже давно никто не сидел. Фонари разливают желтый и пыльный свет пятнами, оставляя за неровными кругами мрак. Воздух сухой, в лицо бьет прохладой, пар вырывается изо рта при каждом выдохе. Лэйн трясет ногой, подгоняя время, она ждет встречи. Кем окажется 🖤? Может быть, это Ян: с его тягой исследовать ее сексуальность — вполне. Только Ян давно уже смотрит волком... Может быть, это Каин? Нет, она точно видела их, когда писал 🖤 Может быть, отложенное сообщение, может быть… Лэйн наклоняется: по аллее движется фигура, почему-то легкой пробежкой. Лэйн смотрит время на смартфоне: 19:28. Это он или нет? Почему тогда… Нить, державшая сердце, обрывается, сердце падает в ноги.
Вот откуда она знает это место.
Одна марка шампуня на всю жизнь, только красный Marlboro, пробежка в парке по одному и тому же маршруту ровно в семь, интересно, что за маршрут, не надоедает ему, сорок три шага до квартиры, нам нужно увидеться срочно, парк в 19:30. Лэйн поднимается, но слишком поздно — Дима уже на расстоянии нескольких метров, он замедляет бег, идет, тяжело дыша и размахивая руками, удивление сменяется чем-то восторженным на лице, глаза горят.
— Лэйн, — он зовет радостно, одна марка шампуня, только красный Marlboro, одна девушка сегодня и навсегда. Подходит ближе, Лэйн отходит дальше, но Дима цепляет руку, переплетает пальцы, тянет требовательно на себя. — Подожди. Просто поговорим. Я умоляю. Я... — голос ломается. — Ты здесь… Я скучаю по тебе.
— Отпусти, — Лэйн вырывает руку, взгляд холодный, лицо резкое. — Я не хотела тебя видеть. Никогда.
Выражение Дмитрия меняется мигом, будто щелкнули выключателем изнутри, зрачки расширяются, сжатая челюсть движется, когда он скрипит зубами, глаза темные и стеклянные, Лэйн никогда не видела его таким — даже когда он ворвался в кафе. Он делает шаг вперед, и тело Лэйн кричит «Опасность!», и она делает шаг назад.
— Ты даже не даешь шанса, — сквозь зубы, и Лэйн слышит, как дрожит голос от ярости, срывающей тормоза. — Ни одного. Просто... я будто никто.
— Потому что ты никто, — бросает Лэйн и отступает еще.
Дмитрий сжимает кулаки, плечи поднимаются, грудь вздымается тяжело, Лэйн видит, как распухает бешеная злость, как неконтролируемая злоба уродует лицо. Парк остается немым. Задубевшие от инея листья хрустят под ногами как кости, когда Лэйн делает шаг назад.
— Ты не любила меня, — шепчет Дмитрий. — Не любила.
Воздух становится вязким, застревает в легких, ветер проносится по аллее, остужает щеки, паника накатывает волной: а если он решит, что сейчас можно все? Вокруг — никого, только скрюченные ветви и затухающие фонари, Лэйн шагает вбок, к фонтану, здесь земля голая, сырая и скользкая, Дмитрий приближается, черная тень наползает на Лэйн раньше его самого.
— Нет, — чеканит Лэйн, смотрит в глаза гневу и сглатывает страх. — Не любила.
И он бьет — быстро и с силой, резко и неожиданно, ладонью или кулаком, Лэйн не знает, падает на холодную землю, пальцы зарываются в ледяную грязь, камень фонтана бьет в локоть, в ушах звенит, из-под носа в рот течет горячий ручеек, и Лэйн стирает кровь тыльной стороной ладони. Больше обидно, чем больно, больше страшно, что это продолжится. Лэйн едва успевает подумать об этом, как позади Дмитрия вырастает тень, тень хватает Дмитрия за шиворот, давит затылок и резким движением впечатывает в каменный борт фонтана.
Лэйн дергается, отползает дальше, тень отпускает Дмитрия, и тот оседает на колени, держась за нос. Тень отступает на два шага. Дмитрий поднимается, шатаясь, смотрит на соперника, залитые кровью глаза, наконец, видят, кто перед ними.
Спокойный, уверенный, в легкой спортивной куртке не по погоде, не по себе, пластырь на носу, трещинка на губе, Лэйн даже не успевает удивиться, откуда он здесь, как он обращается к Дмитрию.
— Она же сказала, что не любила тебя, — говорит негромко. — Ты любил, желал, а она — нет.
Дмитрий взвывает, кидается, с размаху бьет кулаком в лицо. Борис не уворачивается. Удар — глухой, мясной, рассекает губы, кровь вылетает каплями, он сгибается, закрывает рот ладонями, медленно выпрямляется.
— Тебе больно не от того, что она ушла. Тебе больно, что ей стало легче без тебя, я прав? — спрашивает спокойно, даже дружелюбно, еще удар, Борис не сопротивляется, кровь течет по подбородку и стекает с шеи, на груди темнеет влажное безобразное пятно. Глаза Лэйн мечутся от крови и к кулакам, от Дмитрия и к Борису, в голове стучит: что, черт возьми, происходит? Борис стоит, шатаясь, открывает рот для нового оскорбления, для провокации, но снова принимает удар, держится за подбородок, поправляет нижнюю челюсть, сплевывает багровый сгусток.
— Ладно, — говорит он, — поиграли, и хватит.
Он пружинит, почти отталкивается от земли, резко вонзается кулаком в челюсть Дмитрия. Тот отшатывается, выдыхает сквозь зубы с шумом, получает в солнечное сплетение коленом, они сплетаются, борются, Дмитрий кричит, пытается ударить, вырваться, но Борис перехватывает руку и с силой вжимает Диму лицом в борт фонтана.
Лэйн считает, глаза круглые от ужаса, тело парализовано, только пар изо рта и кровь на камне кажутся настоящими.
Он убьет его, черт возьми, Борис хороший, правильный, он теплый и вежливый, он убьет его! Борис, что ты делаешь, это не ты, не твои руки, не твоя кровь, остановись, молю!
Удары прямые, точные, Борис уверенный и спокойный, только поджаты губы сосредоточенно, он бьет точно и прямо, кровь брызжет каплями на грязный камень.
Кровь размазана по граниту, дыхание Димы становится хрипом, глаза закатываются, лицо — распухший синяк, красное и черное, красное и синее, кровь снаружи и кровь под кожей.
Борис отступает на шаг, срывает куртку, крутит рукав в веревку, набрасывает петлю на шею Димы, тот дергается, бьет в пустоту локтями, пальцами пытается вцепиться, но Борис держит намертво, упирается стопой в спину, тянет с силой такой, что на шее взбухают вены.
— Смотри, Лэйн, — голос низкий, хриплый, ласковый, — не отворачивайся.
Она поднимает глаза, взгляды сталкиваются, и она видит трещины в синеве, видит, как плавится чистый лед, видит жажду и одержимость, преданность до черты, принадлежность ее рукам; видит себя — центром, причиной и красной нитью.
Он не хочет убить — он хочет, чтобы смотрела и не отводила глаз,
он не хочет убить — он хочет, чтобы узнала, что он на все готов;
он не хочет убить — он хочет, чтобы она все о нем поняла.
Горячие слезы катятся по щекам Лэйн, вздохи застряли в горле, будто на шее тоже узел, свет сужается, звук уходит, и она вдруг вырывается в мир из вакуума, воздух рвет легкие и ломает ребра, она задыхается, дышит часто, хочет кричать — и вопль гибнет в холодном воздухе. Тело Димы падает с глухим и тяжелым стуком, Борис медленно выпрямляется, лицо в крови, но он улыбается деликатно, будто вместо насилия был акт заботы, идет к Лэйн, и та отползает, скользит ладонями по грязи, лицо испачкано в земле и крови, колени трусит, она всхлипывает и дрожит, старается не смотреть туда — где лежит неподвижно тело, — но и на Бориса смотреть страшно, нежность в улыбке жуткая и пугает.
Борис садится перед ней на корточки, тень падает на лицо, пальцы касаются волос, он убирает прядь за ухо, костяшки скользят по вымазанной щеке.
— Все хорошо, — шепчет глухо и одержимо. — Все закончилось.
Лэйн трясет головой, рот приоткрыт, она пытается что-то сказать, но дыхания не хватает.
— Тише, тише, — Борис гладит по волосам, прижимает голову к груди и целует в висок, берет испуганное лицо в горячие от чужой крови ладони и заглядывает в глаза. — Ты же сама написала мне, — он улыбается шире, — чтобы он исчез.