Глава 1
Америка контрастирует. Теплая зима контрастирует с русским морозом, где сам воздух звенит от холода; здесь на окнах капельки от утренней росы, тающие в первый час дня, там — чудный белый узор, карта северных рек. Борис идет по университетскому городку, и с каждым шагом сдвигается плита над сердцем. Америка кажется слишком мягкой. В ней нет острого льда, нет прозрачной боли, которая делает воздух в России почти сакральным, которая заставляет выдыхать паром. Здесь воздух густой, влажный, безвкусный — будто вода, из которой выварили соль. Пахнет сырой землей, прелыми листьями и далеким мхом в лесу, но ближе к кафе появляются ароматы обжаренных зерен, корицы, свежего хлеба — тостов.
Лэйн сидит у окна, что-то рисует задумчиво, и Борис замирает: замирают шаги, дыхание, сердце. Так же, как и в первый раз, когда он увидел ее; так же, как и в последний раз, когда он увидел ее в окне вагона на шумном вокзале. Так же, когда он протянул девушке руку, чтобы утянуть за красную ленточку. Так же, когда он обернулся спросить, узнала ли Лэйн мелодию, но встретил испуганные глаза. Борис приехал на другой континент, чтобы сказать, насколько он очарован ею.
Лэйн поднимает влюбленный взгляд, и ее глаза наполняет ужас.
Скорее всего, это будет непросто.
Борис улыбается корректно и мягко.
Неоновая вывеска Open, тусклая, как старая гирлянда, приветливо мигает.
Кирпичные стены внутри обклеены афишами студенческих спектаклей, приглашениями на вечеринки и лекции. Плитка на полу выщерблена, стулья скрипят. Учащихся мало, буквально по пальцам пересчитать — сидят за ноутбуками, кто-то чертит домашнее задание на огромном листе, кто-то залипает в смартфон. Очереди почти нет. Борис заказывает чай — обычный черный, но с ягодными добавками. От стаканчика пахнет сладко, приторно, и Борису хочется выплеснуть напиток в снег.
Только вот ни снега, ни нормального чая.
Лэйн вся сжалась, точно боится удара.
И Лэйн выпрямляется, улыбается дежурной улыбкой, вежливой и фальшивой.
Конечно, помешаете? Конечно, садитесь?
Борис аккуратно ставит стакан с чаем, снимает пальто, вешает на плечики. Садится, незаметным движением пододвигая стул, стряхивает с волос морось так, чтобы не попало на стол.
— Не знала, что вы преподаете, — девушка почти обвиняет.
Ох, Лэйн. Дай мне минуту, чтобы собраться. Пальцы тянутся к стакану, чтобы чем-то занять руки.
У нее серо-голубые глаза. Такой странный цвет — не небо и не сталь, не лед и не вода. Глубокие, без дна, в них легко утонуть, и даже не поймешь, когда перестал дышать.
У нее темные волосы, мягкие. Он бы гладил их часами, он бы запустил ладонь, сжал на затылке, заставляя запрокинуть голову, чтобы взглянуть в бездну глаз.
Желание целоваться — нестерпимое, почти подростковое, — зудит мозг. Прижаться к губам и забыться, зажать к стене на углу, поддеть ногу под колено, вжаться пахом.
Эта влюбленность страшная, как русская тоска; бесповоротная, как смерть; судьбоносная, с первого взгляда; утягивающая в ад, в самый жаркий из пылающих кругов — за ней, за ней, за ней; сжигающая дотла, до черных остовов костей. Он смотрит на девичьи руки, на движение пальцев, на то, как она держит стакан, — и это кажется интимнее любого поцелуя.
Чувство большое, объемное, не помещается в клетке ребер, ползет вьюном сквозь кожу, тянется сквозь мышечные ткани к ее сердцу.
— Я мог бы сочинить сказку про культурный обмен, — голос твердый, тихий. — Пока мы стояли в галерее у портрета папы, университет Северной Каролины уже рассматривал мою кандидатуру на место преподавателя. Я не стану врать и скажу прямо, что ехал за вами.
Он знает, что она скажет. Но дурацкая надежда теплит сердце. Это мечта тонущего о воздухе. Лэйн должна быть рядом не из прихоти, а из необходимости: Лэйн — последняя спичка в темноте. Он смотрел на нее и видел честную злость, открытость, восхищение им — и его увлечениями, он выстроил вокруг нее культ и ее поставил у алтаря, он уверовал. Дело даже не в красоте и телесности — ведь Лэйн прекрасна, — дело в хаосе, который хочется упорядочить и защитить, подчинить, сделать своим — и поклоняться.
Влюбленность начинается с того, что кто-то нарушает тишину, в которой ты жил всю жизнь: и ты ныряешь за красную ленточку, тянешь за руку, чтобы переступить черту вместе, но влюбленность бросает взгляд из-под сведенных бровей и уезжает домой, в Америку, и ты едешь следом как идиот.
Если бы было просто, она бы осталась в России.
Борис знает, что делает невозможное. Он протягивает ладони к человеку, который готов исчезнуть в любой момент, который нарочно садит себя на цепь, потому что боится свободы.
— Любимица учителя… — она замолкает, и в ее глазах дым. Борис знает, что она скажет дальше, и в его глазах лед. — Какое клише.
Он знал, что пересечь океан — не самое сложное.
Дверь открывается с громким стуком, но ни Лэйн, ни Борис не смотрят на вошедшего. Лэйн закусывает губу изнутри, и Борис ловит это движение взглядом. Он хочет протянуть руку, потянуть на себя за ворот рубашки, уничтожить расстояние между ними; прижаться своим лбом к ее, почувствовать рваное дыхание на губах, услышать, как маленькое девичье сердце ломится в грудь. Поцеловать, заткнуть, чтобы никогда не слышать мерзких слов отказа, вырвать ее из всех «нет», которыми она огородилась, разорвать железные звенья цепи, которые звенят, когда Лэйн двигается.
Поцеловать. Да. Глубоко и влажно, прикусить упрямый язычок и заставить сдаться.
Конечно, хочется ответить Борису.
Мужчина хватает стул от соседнего места, ставит рядом с Лэйн, садится так, чтобы задевать своим коленом ее, целует девушку в висок.
Он кладет ладонь поверх ее. Борис переводит взгляд на их переплетенные пальцы — притворно-нежное, точно представление для него. Его рука крепче сжимает стаканчик с чаем, и каждая кость в нем выламывается. Он сдавливает бумажный стаканчик сильнее, будто это поможет удержать руку от удара по лицу. Ревность черная, ядовитая, как гарь в легких, горькая, как пепел от сгоревшего любовного письма. Борис медленно поднимает взгляд на Лэйн.
Спокойная. Замкнутая. Отстраненная. Здесь нет Лэйн — перед ним та самая стена, о которую он разбивается.
Пришел с сердцем в руках, теплым, пульсирующим, живым. И ему досталось чужое колено рядом и чужой поцелуй в висок.
Спокойная. Замкнутая. Отстраненная.
Ей не нравится, что этот мужчина вообще здесь, и отстраненность считывается в подрагивающих пальцах — она смотрит на руку в крепкой хватке, как зверь глядит на лапу в капкане.
— Решил подождать тебя здесь после занятий, — Борис ощущает на себе яростный взгляд, и понимает: спутник Лэйн чувствует то же самое, что и он сам. — А ты тут уже с мужчиной.
Только сейчас Борис рассмотрел его: светлые глаза, черные волосы. Аромат сигарет, шампуня, старой кожаной куртки. Свитер расчерчивает полоса кобуры — полицейский. Судя по выправке, бывший военный.
— Это… — Лэйн отводит глаза и наконец-то неловко освобождается от цепких прикосновений, — преподаватель русской литературы. Мы обсуждали Достоевского.
Потому что хотела, чтобы у нас появился маленький секретик на двоих. Потому что этот мужчина для тебя ничего не значит. Потому что как тайну ты оберегаешь меня, а не его. Ты даже не представила его.
Мягкая улыбка касается губ Бориса.
— Вот как? — спутник Лэйн на взводе. Гнев дрожит в сдержанном голосе.
— Обсуждали отношение Федора Михайловича к Аполлинарии Сусловой, — Борис отодвигает стакан указательным пальцем, — к женщине, встречавшейся во всех романах великого пятикнижия. Искренность и злоба, кротость и страсть. — Борис поднимает глаза на Лэйн, и та красиво — до дрожи в груди — краснеет. Борис нарочно говорит тише. — «Ведь она знает, что я люблю ее до сих пор. Зачем же она меня мучает? Не люби, но и не мучай».
— Мы ведь сейчас про классиков говорим? — мужчина наклоняется, поднимает бровь. Челюсть сжата. — Если я погуглю эту цитату, я найду ее в интернете?
Борис возмущенно выдыхает, и Лэйн делает то же самое. Они переглядываются — как друзья, когда кто-то рядом сказал какую-то глупость. Лэйн смеется. От этого звука где-то внутри распускаются крупные цветы магнолий.
— Это из письма Достоевского к сестре Полины, Надежде Сусловой, — поясняет девушка и наконец делает глоток кофе.
Борис смотрит, как движутся красивые губы, как напиток скользит по горлу. Ах, Лэйн. Дай мне минуту пережить это мгновение, не прижаться ртом к шее. Он легко склоняет голову к плечу. Ах, Лэйн, — повторяет он мысленно, — если бы ты только знала, как растешь во мне, как цветешь внутри.
Лэйн делает еще глоток кофе, и тоска в ее глазах напоминает что-то родное, что-то близкое.
И все становится до обидного ясным.
— Засиделись, — говорит Лэйн, встает — и Борис встает следом. Он не отводит от нее взгляда, даже когда она оборачивается к своему спутнику: — Подбросишь домой? Устала. К черту, надо выспаться.
И мужчина пытается улыбнуться, но выходит криво, зло; берет ее сумку. Лэйн надевает куртку, шарф.
Борис стоит, не двигаясь, и мысль застыла в нем, стала колом — не согнуться. Он смотрит на Лэйн, как она застегивает молнию на куртке, как поправляет шарф, как склоняет голову, чтобы прядь не попала под ворот. И все это — до отчаяния красиво. Хочется коснуться, поправить волосы, шарф, потянуть за собачку молнии, прикрывая шею; хочется, хочется, хочется — и столько всего сразу хочется в этом обыденном, простом жесте. Брюнет берет ее сумку, и Лэйн не реагирует, будто это нормально — отдавать вещи в руки чужого. Борис чувствует ржавый гвоздь, вбитый сплошным ударом промеж ребер, и каждый вдох дается с болью. Грудь жжет холодом, как открытую рану, в которую ветер надул грязных ледяных крошек с подоконника.
— До встречи, — говорит Борис тихо. Он в ладонях перенес свое сердце через океан — бьющееся, болеющее, — а она даже не взглянула. Провожает пару взглядом, резко встает и подходит к кассе.
— Три кофе пожалуйста. Латте с корицей мне, черный — Лэйн, капучино — ее спутнику, — парень за кассой зевает, Борис жмет на терминале перевод чаевых, выбирает сумму побольше, — подпишите, пожалуйста. Я — Борис.
Парень кивает, и Борис расслабляется. Получает кофе на подставке — и один в руки. Неаккуратный почерк вывел имена: Борис, Лэйн… Дмитрий. Тебе нравятся русские мужчины — можно ли считать это хорошим знаком? Он выходит на улицу, выбрасывает стаканы с кофе в мусорную корзину у кафе, зимний воздух хлещет по лицу, как пощечина. Борис идет быстро, слишком быстро, каблуки ботинок глухо стучат по плитке. Он не знает, куда девать руки. Сует в карманы, вытаскивает, сжимает кулаки и снова сует в карманы. Он ехал за ней, и она должна быть рядом. И она будет рядом, и он уже пересек океан, и он далеко зайдет.
Если бы все было просто — он бы не стал даже пробовать. Если было бы просто, это было бы не про любовь.
Пусть боится. Пусть отталкивает. Пусть предпочитает другого, прячется в чужих руках, пусть делает вид, что ничего нет. Пусть молчит. Пусть лжет. Пусть скажет, что не верит, пусть заплачет и попросит больше не приближаться.
Пусть — он сломает любое «пусть», раздавит, как хрупкую скорлупу, сотрет в пыль. Сломает руки, в которых она ищет покоя; выучит тишину, в которой она молчит; научится читать правду по тому, как отводит глаза и кусает губы; вытрет слезы, прижмет к себе и больше не отпустит.
Он пересек океан (за ней, за ней, за ней!), и он далеко зайдет. Потому что это и есть любовь: это откровение и судьба — если пришла, значит, так и должно случиться, так написано на роду; это нет границ между «ты» и «я» — если дала коснуться, я твой или ты моя, я держал тебя за руку и тянул за ленту, если я твой, то не отпущу руки, если ты моя — больше не сможешь уйти.
Борис заходит в учебный кампус, пластиковый ключ стучит о железные ключи квартиры, входит в аудиторию, включает свет, закрывает жалюзи, садится за кафедру и включает компьютер. Входит в систему, вводит логин и пароль — расслабленно, буднично, — щелкает в меню «Карточки студентов», набирает буквы: л, э, й, н, нажимает поиск.
Курс, профиль, рейтинг, примечания, контакты, фото. Борис немного склоняет голову к плечу, отсвет ложится тенью на сосредоточенное лицо. Лэйн прекрасна, но это далеко за внешним: когда случайно сталкиваешься плечом, цепляешь взглядом, и она стоит перед самой лентой, рассматривает портрет Папы, склонив голову к плечу, совсем как он сейчас, и он рассматривает ее, совсем как сейчас. Застывает секундная стрелка на часах, застывает стук сердца, кровь в жилах, звон в ушах: и когда миг смерти подходит, ты возносишься к небесам и опускаешься в преисподнюю — за ней, за ней, за ней.
Борис набирает номер в смартфоне, жмет дозвон и сжимает зубы: «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». Смотрит в пустую графу «Экстренные контакты». Ладно, попробуем так. Включает в фильтре поиск по контактам SOS, и система выдает одно совпадение.
Какая ты редкая, Лэйн. Борис касается большим пальцем губ, открывает вкладку «Анна». Еще одно имя в контактах цепляет взгляд: Дмитрий. Ну, конечно. Аня и Дима. Брат? Снова несложные манипуляции с фильтром поиска — Дмитрий указан как экстренный контакт еще у одного человека, девушку зовут Кира. Борис держит информацию в голове, сохраняет в памяти: почему Дмитрий? Ищет на всякий случай и Анну: ничего не находит, возвращается к карточке. Открывает мессенджер, вбивает номер, сохраняет под черным сердцем, смотрит на статус: «В сети минуту назад». Борис облизывает губы, наклоняется чуть вперед.
+1 (415) 555-0198: Привет, Лэйн
Это еще не план — направление, импровизация, цель: стать ближе, убрать друзей, бойфренда, если на американский лад, чтобы в конце остался лишь Борис и чтобы некуда идти, кроме как в его объятия. Потому что это абсурд, вранье: она смотрит на свою ладонь в руке Дмитрия и хочет отпластнуть по самое запястье. Борис протягивал руку в пустой галерее, и Лэйн вкладывала ладонь в сильные пальцы — и ее маленькая, узкая ладонь в его красивых, сильных пальцах… Лэйн смотрела на переплетение рук зачарованно, едва дыша от восторга, и Борис утягивал ее за красную ленту — к которой нельзя даже приближаться.
🖤: Привет, Борис
И это удар в колено — жестко и со всей силы, это коленом удар под дых, и маска равнодушия слетает с лица, Борис губами хватает воздух, кладет телефон на стол, зажимает ладонями рот, прикрывает глаза и слышит — сердце качает кровь, кровь ревет в ушах, кровь гудит в висках, и «привет, Борис» перед глазами плывет пятном.
Стирает ладонью шок с лица, берет телефон в руки. Нет, думает он. Ты — моя, и я должен быть рядом, но пока ты этого не позволишь.
+1 (415) 555-0198: Мимо.
Но ты ведь думала обо мне, и я поймаю тебя на этом, ты ведь имеешь в виду меня. Борис приправляет флиртом — и уже ревнует к ответу.
+1 (415) 555-0198: Забавно, что ты вспомнила именно это имя. Новый преподаватель русской литературы не дает покоя?
🖤: Кто ты?
Выдыхает — ответного флирта нет, и эта странная ревность к своей же сути вызывает насмешливую улыбку. Борис вспоминает утро, касается губ большим пальцем. Это влечение контролю не подчиняется — не писать же о желании целоваться, но он видел ее в окне, она рисовала что-то.
+1 (415) 555-0198: Мы виделись сегодня утром в кафе. Ты сидела, сгорбившись у окна.
🖤: Кто ты? Откуда у тебя мой номер?
Она повторяет вопрос, и это мило. Борис крошит ответ зубами. Я тот, кто съест тебя с костями, кто тысячу километров скрутит до сантиметра, кто читает твой студенческий профиль вместо Евангелия, кто помнит, как ты смеешься, кто держит твой смех под кожей, тот, кто впустил тебя за красную ленту — и кого скоро впустишь ты. Тень твоя, любовь моя. Борис выдумывает сказочку на ходу.
+1 (415) 555-0198: Допустим, просто студент с курса кинорежиссуры. Который очень любит информатику — достаточно, чтобы найти твой номер в студенческой карте Анны. Ты указана как экстренный контакт. Ты и какой-то Дмитрий.
Борис чувствует, что она сейчас замолчит, поэтому следом шлет:
+1 (415) 555-0198: Как прошел день?
Тишина. Пальцы Бориса дрожат чуть-чуть, тишина становится слишком долгой, поплавок перестал вдруг дергаться, рыбка срывается с серебряного крючка, она сейчас замолчит, сотрет, заблокирует.
+1 (415) 555-0198: У меня паршиво, хоть ты и не спрашивала. Знаешь, сегодня я чувствовал столько слепой и глухой ярости, сколько, наверное, никогда прежде. Было больно.
Нужно подтолкнуть, нужно сказать, зачем отвечать.
+1 (415) 555-0198: Как, оказывается, легко высказываться незнакомому человеку. Проще, чем близкому. Не ждешь осуждения, не пытаешься взглянуть на себя его глазами. Спасибо. И попробуй тоже.
Тишинатишинатишина… Печатает, что-то долго печатает — дольше, чем ушло бы на набор простого ответа. Удалила сообщение?
🖤: У меня тоже паршиво. Что у тебя случилось?
Нет, это что у тебя случилось? Борис улыбается, говорит как есть.
+1 (415) 555-0198: Меня бросила девушка: представляешь сюрприз с утра? Я увидел тебя. Такую же печальную, отрешенную. Подумал, почему бы и нет, я ведь теперь свободен.
🖤: Зато я несвободна.
Соврала. Борис чувствует ложь: этот мужчина — просто удобная ширма, за которой приятно прятаться.
+1 (415) 555-0198: Нестрашно. Мы ведь можем общаться как друзья, верно? Очевидно, что Борис Романов не твой парень — он приехал на днях. Тот брюнет?
И он тоже прячется за словами, подделывает тон и буквы, пишет так, как никогда бы писать не стал.
🖤: Да. Он полицейский. Очень педантичный, прямой. Одна и та же марка шампуня на протяжении жизни, только красный Marlboro, пробежка в парке по одному и тому же маршруту ровно в семь. Иногда мне душно с ним.
Один и тот же маршрут? Полицейский, значит, Борис оказался прав, он задумчиво отводит взгляд. Предсказуемая стабильность, нужно узнать побольше.
+1 (415) 555-0198: Интересно, что за маршрут, не надоедает ему?
🖤: Не знаю.
Уже поздно. В темном коридоре дрожит усталость, из глубины здания доносится глухой, ровный стук — баскетбольный мяч стучит о покрытие в спортзале, вечерняя тренировка. Борис выходит из аудитории, не отрываясь от телефона, он не чувствует веса дверей, не замечает, как покидает корпус, пальцы скользят по экрану, он с трудом заказывает Убер, отвлекаясь на уведомления. В машине укачивает — тошнота мутная, неприятная, но он не выпускает телефон из рук. Дома садится на пуф в прихожей, не зажигая свет, небрежно сбрасывает с плеч пальто — жарко. Он ни на секунду не задается вопросом: такая ли ты в самом деле, какой тебя выдумал, — потому что еще в России узнал и увидел, и теперь с каждой строчкой сердце сильнее долбится в ребра, с каждой строчкой ключ поворачивается в замке, запирая его с ней и с ней — его, с каждой строчкой сердце уверяется: он на верной стороне океана, за ней стоило ехать, за нее стоит хвататься — и держать крепко.
Говорят ни о чем — и о важном одновременно: о музыке, которая отзывается в сердце дождем по стеклу; о том, как утреннее солнце рисует полосы на потолке, о снах, которые держат и не отпускают, о страхе быть скучным в чужих глазах, о друзьях, которые вдруг говорят на другом языке, — и хочется скрыться из города, о желании просто исчезнуть, затеряться в выжженной белизне поля, где из живого — ветер и ломящееся наружу сердце.
В половине четвертого приходит последнее сообщение.
🖤: Я спать.
Борис прикрывает глаза, пишет.
+1 (415) 555-0198: Доброй ночи, Лэйн.
Он станет последним, на кого она смотрит перед сном, и первым — когда открывает глаза.
+1 (415) 555-0198: Надеюсь, наша маленькая эпистолярная история продолжится завтра. Я бы хотел этого.
Ближе она еще красивее, тоньше и глубже, и хочется каждую душевную трещинку изучить. Борис снимает пальто, стряхивает с плеч несуществующую пыль, вешает, обувь — на решетку. Проходит в спальню, мягко ступая — без обуви на русский манер, — кладет телефон на прикроватную тумбочку, снимает одежду: вешает рубашку, со строгой аккуратностью складывает брюки. Надевает пижамные штаны, открывает окно — проветрить комнату перед сном, — холодный воздух мгновенно вызывает мурашки на голой шее, они бегут к груди. Идет в ванную по памяти, нащупывает выключатель, свет режет покрасневшие глаза. Все стерильно: темно-серые полотенца скручены рулонами, плитка без пятен, зеркало без разводов. Борис ставит зубную щетку точно в подставку, вытирает салфетками раковину насухо. Пальцы проходятся по тубам кремов, выравнивают. Возвращается в спальню, закрывает окно, ложится поверх одеяла, смотрит в потолок. Они переписывались, наверное, часов шесть или восемь — и он надеется, что увидит эти строчки во сне.
Утром Борис смотрит на смартфон сразу, как просыпается. Отвлекается, пока завтракает, взгляд прикован к уведомлениям — взгляд прикован к уведомлениям, когда едет в такси, когда идет в аудиторию, когда нужно уже отложить смартфон, потому что начинается занятие: Борис кладет телефон на край длинного стола, примыкающего к кафедре, чтобы увидеть уведомления, опирается ладонями о гладкую поверхность, чтобы заземлиться. Взгляд скользит по студентам: Анну и Киру он узнал по фото из карточкам. Лэйн — нет. Ее просто нет.
— Сегодня мы поговорим о центральной теме творчества Достоевского — антагонизме между верой и безверием, — начинает он, делает паузу, садится на край стола — но так, чтобы видеть смартфон. — Эта дихотомия — одна из красных нитей его произведений. Иван и Алексей Карамазовы, Николай Ставрогин и Тихон.
🖤: Посмотрим.
Улыбка некстати тянет уголки губ к щекам.
— Иван Карамазов, интеллектуал и скептик, ставит под сомнение существование Бога и моральные устои общества. — снова взгляд на смартфон, 🖤: И доброе утро, — Если Бога нет, то все позволено, — и улыбка становится шире, и пульс бешеный, щекочет кожу изнутри, но голос ровный и гипнотический, — слышали, быть может? — Анна поднимает руку, она не просто заинтересована — она чувствует русский акцент даже в том, как движется его язык во рту, и Борис кивает, — Ивану противопоставлен Алеша — глубоко верующий и духовно чистый человек, стремящийся к любви и прощению. В «Бесах» дуализм веры раскрывается через диалог между Николаем Ставрогиным и Тихоном. Ставрогин, олицетворяющий безверие и моральную пустоту, сталкивается с Тихоном, символом духовного наставничества. Их беседа — конфликт мировоззрений, где каждый пытается понять и переосмыслить свои убеждения. Чувствуете?
Борис показывает ладони вверх, как весы.
— Внутренняя пустота и сомнение в морали, — он покачивает левой рукой, будто на нее положили вес. — Чистота и прощение, — покачивает правой, обводит глазами студентов, встает, уперевшись поясницей в столешницу, сунув руки в карманы брюк, добавляет: — Но эта простота обманчива. Достоевский не дает однозначных ответов. Он показывает, что борьба между верой и безверием — это внутренняя драма каждого человека. Иван и Ставрогин — не просто безбожники, они ищут истину, страдают от своих сомнений. Алеша и Тихон — не просто верующие, они тоже проходят через испытания и сомнения.
Борис интеллигентно прокашливается, делает глоток воды, думает о ней: каждый герой — это он, каждый герой — это она, полюса, крайности, искра напряжения между. И если Борис уже верит в нее, уже поставил женский лик на божничку и зажег тонкую церковную свечку, то она не верит — не в Бога, нет, она вообще никому не верит. Но Борис это изменит, сделает так, чтобы верила, чтобы положила на весы его имя, и чаша упала на стол. Мел скрипит, пока он пишет на доске: «Вера vs. Безверие».
— Важно понять, что для Достоевского вера — это не догма, это живой процесс, путь, полный сомнений и страданий. Безверие — не просто отрицание Бога, это глубокая внутренняя пустота, которую необходимо наполнить значением, — он улыбается мягко и корректно, но улыбка не достигает глаз. О, я заполню тебя, Лэйн, сделаюсь твоим вздохом — мне нужно не только тело, я хочу стать смыслом и стать мыслью:
чтобы уклонялась поцелуев — и думала обо мне,
карандаш сжимала — думала обо мне,
шаги считала и думала обо мне,
Студенты расходятся, когда он завершает лекцию, скрипят стулья, раздаются шепотки — обсуждают материал, рюкзаки хлопают по спинам, кто-то достал смартфон и уже листает ленту. Аудитория редеет, воздух становится легким, пространство пустым, Борис берет смартфон в руки, не выдерживает, печатает.
+1 (415) 555-0198: Тебе тоже доброе утро. Как спалось? Я не выспался совсем. Страшно хочу кофе. Какой ты любишь?
Поднимает глаза, выискивая Киру, и едва не пропускает ее, когда телефон вибрирует в руке.
🖤: Ты приглашаешь меня?
— Кира, задержись на минуту, — говорит девушке чуть резче, чем хотел, не отвлекаясь от экрана, пальцы мелькают над буквами, Кира вздрагивает.
+1 (415) 555-0198: Ты бы хотела выпить кофе с незнакомцем? Любопытно. А если я окажусь сталкером или маньяком?
Анна, проходя мимо, оборачивается, бросает короткий и ревнивый взгляд на Киру и Бориса и только тогда уходит, Борис бросает короткий и ревнивый взгляд на экран — он погас. Кира встает у первой парты, пропуская студентов, сжимает лямку рюкзака, смотрит в сторону и даже старается дышать тише. Борис убирает телефон, упирается поясницей в столешницу, расставляет руки рядом со своими бедрами. У него дружелюбный и теплый взгляд; располагающий к себе голос — тихий, вовлекающий в диалог, доверительная и открытая поза.
— Как тебе лекция? — мягко спрашивает он, потому что в Штатах любят смолтоки.
— Интересно, — неопределенно пожимает плечами Кира.
— В прошлом семестре вы проходили «Идиота». Ты читала его? — Борис склоняет голову чуть вбок. Кира кивает. — Какой ты находишь тему невзаимной любви в романе?
Кира бросает на него странный взгляд, пытается понять, к чему он клонит. Борис улыбается: попал, конечно, попал.
— Ну, Аглая влюблена в Мышкина, — начинает неуверенно, опускает взгляд, — но тот умирает от любви к Настасье Филипповне. И та мечется между Рогожиным и Мышкиным.
До безобразия простой треугольник. Борис смотрит на Киру с легкой ухмылкой, переводит взгляд на окно. Ничего примечательного — ни перед ним, ни в окне.
— Невзаимная любовь в «Идиоте» — это глубокое философское размышление Достоевского о природе человеческих чувств. Аглая — символ идеализированной, возвышенной любви, стремящейся к духовному единению, — уголок губ едва поднимается в полуулыбке, — Настасья же — воплощение страсти, боли и самоуничтожения. Она считает себя недостойной любви Мышкина, что и приводит… — Борис слегка облизывает губы, взгляд голубых глаз возвращается к Кире. — Приводит к смерти. Невзаимная любовь — это не просто отсутствие взаимности, это глубокая трагедия, разрушающая личности. И как просто этой трагедии избежать, правда? Какая хорошая пара вышла бы из Аглаи и Мышкина. Ты так не считаешь?
В глазах Киры блестят слезы, Борис выпрямляется, приближается как зверь, смотрит с высоты роста. Кира кивает яростно и энергично — конечно это она должна быть с ним, а не эта… женщина. Борис говорит тише, интимнее.
— Настасья Филипповна просто мучает Мышкина. Впрочем, Рогожина мучает тоже, — легкая и скорая ухмылка, не люби, но и не мучай. — Знаешь, Кира, я думаю, что любви Мышкина достойна именно Аглая. А за любовь нужно бороться. Ты ведь готова бороться?
Кира поднимает глаза, выдыхает и, наконец, отпускает слезы из глаз. Борис улыбается мягкой корректной улыбкой, касается фалангой указательного пальца мокрой дорожки на щеке.
Он выходит из аудитории спустя десять минут после того, как ушла Кира. Она покидала аудиторию со странной мечтательной улыбкой, которую на ее губы поселили его слова, и Борис доволен разговором. Пластиковый ключ касается охранного блока, в коридоре пахнет дорогими женскими духами, сигаретами, мятной жвачкой, плывет река из длинно- и коротковолосых макушек, и глаза, конечно, безошибочно натыкаются на нее. Лэйн выглядит заполошной, будто бежала, она вдруг склоняет голову и резко ныряет в аудиторию сбоку. Борис идет за ней: на небеса и в преисподнюю — за ней, за ней, за ней.
Зашторенные окна, доска с размытыми формулами, запах пыли и старого дерева.
Аудитория пуста. Створка распахнутого окна раскрывается со скрипом, приглашая взглянуть на побег, Борис подходит ближе, ветер зарывается в волосы. Фигурка Лэйн зябко обнимает себя в попытке согреться и торопливо семенит ножками к кафе.
Хорошо. Он как раз не выспался — кофе будет кстати.
За ней, за ней, за ней следом. Он входит в кафе, не привлекая внимания, скользит к столику сразу налево от входа — спина Лэйн прикрыта вешалкой с куртками и пальто. Телефон вибрирует.
🖤: Не хотела бы. А ты на самом деле сталкер?
Разве сталкер чувствует так много? Борис смотрит на сообщение, курсор мерцает в поле ввода. Нет, думает Борис, я чуть больше, чем сталкер, больше, чем охотник, больше, чем алчность, больше, чем зубы в кожу до крови, — я жадный, голодный, и кость, и мысль, и взгляд, и трепет ресниц, и выдох, который еще прячется в легких и не достигнет губ.
В преисподнюю и в небеса: за ней, за ней, за ней, за тобой и в тебя — войду в тебя обязательно, навсегда, стану твоей душой, подскажу — «не отвечай ему», «уходи домой», и в твоем «не хочу» — голос мой, «я не спала всю ночь» — тоже я.
🖤: Я пью обычный кофе. Растворимый. Без сахара и молока.
+1 (415) 555-0198: Интересный выбор.
Лэйн не отвечает, и Борису приходится отклониться вбок, чтобы увидеть, что та положила голову на сумку и спит. Он садится прямо закрывает глаза, любуется в памяти худыми лопатками, водопадом волос, падающим с острых плеч, изгибом спины, маленькими аккуратными позвонками. Гулко и объемно капает вода из гудящей кофемашины, кто-то тихо смеется, роняет ложку, дверь без конца открывается. Борис приподнимает веки: входит Анна, трясет Лэйн за плечи — Лэйн резко поднимает голову, шумно втягивает воздух, распрямляется и потягается.
— Эй. Лэйн. Лэй-йн, — обиженно-сердитый тон, — ты что тут, спишь? Кофе?
Пальцы сами тянутся к смартфону, набирают сообщение.
+1 (415) 555-0198: А какой кофе ты пьешь в кофейнях?
В щель между куртками видно, как Лэйн вертит головой, и Борис наклоняется к столу плечами, чтобы наверняка остаться незамеченным.
🖤: Следишь за мной?
+1 (415) 555-0198: Нет. Это продолжение кофейной беседы.
🖤: Я беру американо без сахара и молока. Помогает проснуться.
Хочется кофе и спать, Борис зевает в кулак, не раскрывая губ.
+1 (415) 555-0198: Не выспался из-за тебя.
🖤: И я из-за тебя.
Улыбка трогает губы. Среди шума кафе слух цепляет отдельные фразы, имя Димы и Каина, и Борис напрягается, Лэйн жалуется, что после России плохо спится, и Борис расслабляется. Анна восхищена, и это можно использовать, но Лэйн отказывает.
— У меня очень плотное расписание, — отвечает она ровно. — Борису Романову там нет места.
+1 (415) 555-0198: Приятно быть причиной твоей бессонницы.
Борис поднимается и, так и не выпив кофе, выходит в теплую зиму, куда приехал за ней.