Я. Рассвет
💝 специально для канала На окраине Филоса
Зейна преследуют кошмары о мире, где он становится Рассветом — одиноким охотником, вынужденного убивать странников. Оба связаны снами: доктор страдает от видений, в которых убивает невинных, убийца — тоскует по счастью с ней: и у него никогда не было ее, а значит, никогда не было и счастья.
Вода ледяная, мутная; пенка — тонкая по краю шрама, рубец ледяной, ребристый, с дорожками крови внутри бугра, Зейн трет ладони, запястья, трет до царапин, боли, пальцы горят и ноют, стертое — красное, шрамы — белые, змейками вползают в кожу, уплывают до предплечий вверх: печать знаков, карта рек — что же я за человек? Зейн глядит на руки, и ладонь перед ним открыта, кровь невидимая каплями бьет мрамор раковины, засела в трещинках у суставов, затекла в линии судьбы, жизни, окрасила багровым смерть. Он сглатывает, продолжает мыть — отмывать кровь, которой нет, которая въелась под ногти, осталась тонким алым полумесяцем; вода, смой вину с меня; смой, стань виной, вода; смой, стань мной; утекай, унеси домой; вода ледяная, взгляд мутный. Зейн поднимает голову, глаза встречаются в отражении — там не он, не я, в тех глазах рассвет, розовый, как вода в крови, там ночь темная, плен ледяной — холод взбегает по икрам, оковами до колен, и Зейн разбивает лед, в ужасе отступает —
и рассвет в глазах расцветает. Зейн стоит в тусклом свете лампы, касается мути зеркала — только что там другой смотрел, глазами зелеными, живыми, не его. Он открывает кран, руки в засохшей крови под струю пускает, вода розовеет, становится алой, ржавой. Пальцы дрожат, цепенеют, вены вздулись, жгутами синими ползут к предплечьям, кровь размякает, ползет под кожу, в вены, суставы, связки, суть — кровь мальчишки, который повсюду за ним таскался, таскал шоколад из карманов, плакал по маме, плакал по Зейну и по себе плакал. Эта кровь теперь в полой кости, эта кровь тянет жилы, кожу, эта кровь красит воду в черный; чернота по спирали кружит, мрамор раковины затемняя.
Зейн закрывает кран, черноту с рук стряхивает. Тишина — одеяло ватное, ни голосов, ни шагов, ни плача — о маме, Зейне, о шоколадке в ладошке маленькой, о детских пальцах, пальто сжимающих. Тишина — эхо пустое от горького вздоха, мальчишка падает замертво в снег, кровь чужая зудит на коже, Зейн дрожит и никак не может согреться.
Он ложится не раздеваясь — падает на диван, утыкается лбом в подушку, одеяло тянет до подбородка. Тишина вязкая, словно кровь, холодная, как вода, блики с экрана отражаются вспышками на стене — силуэты хирургов, медиков, что спасают, кровь чужую смывая с перчаток. Зейн закрывает глаза быстрее, таит надежду на скорый сон, там, за границей реальности, по Линкону ходят живые люди — и главное, по Линкону ходит она.
Во сне он выходит из ванной к ней, шрамы спрятаны в рукавах и манжетами заперты, и она улыбается лучезарно.
— Ничего, ты, что мог, сделал, — по щеке гладит и в глаза глядит, и он в глаза смотрит жадно, он любит, до боли в груди обожает, он греется этим теплом, пожаром под толщей льда. — Ты спасаешь жизни, ты лечишь сердце — мое уж точно.
Зейн склоняется к поцелую, указательным пальцем ее голову поднимая, милая, нежная, в уголок рта целует, теплая, жаркая, пальцы в царапинах острые плечики гладят, бретельки сбросив. Если сон это — пусть вечность длится, пусть никогда не кончается, Зейн опускается на колени, лбом к животу прижимается, губами к коже.
Нежность, нега, тепло от тела — ни льда, ни мрака, ни одиночества, в ней бьется живое сердце, жизнь пульсирует в тонких венах. Ладони крупные скользят по икрам, коленям, бедрам, сминают юбку, до нужного уровня поднимая, — тонкие пальчики ткань подхватывают, тонкие пальчики по голове гладят, в волосы зарываются, и это на рай похоже.
Палец касается влажной ткани, ткань прозрачная между губ, тонкая, подушечка мягко на клитор давит, поцелуй на бедро как печать ложится. Она расставляет ноги. Ладони крупные тянут резинку трусиков, скользят по бедрам, коленям, икрам, стопа изящная на ладонь ступает, и Зейн целует, губы скользят по икрам, коленям, бедрам, сминают губы, язык пульсацию клитора глушит и плашмя снизу вверх скользит. Дыхание жаркое и прерывистое, глаза горят изумрудами, ресницы почти трепещут, и хочется лаской упиться до смерти, языком черпать нежность, негу, тепло от тела, глубже вжиматься носом, хочется задохнуться — и она задыхается, хнычет, просит, навстречу ведет бедром, шепчет безумное что-то, ногти в плечо вонзает, за волосы ближе тянет. Язык кружит, влажно давит и растирает, и оргазм ее слаще сахара, карамели, Зейн стонет, от удовольствия глаза прикрыв, ширинка почти расходится от давления, костер под прессом сжигает кожу. Она дрожит, запрокинув голову, крик немой тишиной звенит, и это на сон похоже. Зейн ртом остатки оргазма ловит, подбородок мокрый, блестит влагой, губы скользкие, сладкие, проведи языком и попробуй вкус.
Поцелуи короткие на бедре, на коленях, икрах, стопе изящной. Он отнесет ее в спальню, в постель уложит, поцелуи короткие на плечах, ключицах, груди, сосках, шепот катится с шеи в ямочку между косточек, Зейну с ней засыпать нестрашно: эта хрупкость стоит щитом между ним и кошмаром; между тьмой и рассветом; и рассвет наступает скоро;
нет, не ложись, не спи, не дай одному очнуться, Зейн тянет руку, хочет тепла от тела, неги, хочет прижать к себе, ближе к коже, ведь я люблю тебя тоже — и мрак комнаты всполохами мерцает; голос доктора на экране разводит драму. Сон кончается очень быстро, реальность врывается горьким стоном, хочется снова к ней, в объятия, любовь, сладкую дрему; хочется выть, навсегда впасть кому —