Добыча
«Обвиняемый в жестоких убийствах детей проведет первые пять лет в одиночной камере, сообщает пресс-служба окружного суда. Напомним, житель Скайленда получил несколько пожизненных...»
Я вздрагиваю, услышав новости, загорается иконка громкости, разноцветные столбики резво бегут в обратную сторону, голос диктора становится тише и угасает совсем. Я благодарно киваю Мальбонте, взгляд снова возвращается к дороге.
У моего прошлого появились призраки, хотя я даже не начала жить настоящим. Вчера пришло СМС от Ости.
«Вики, обвинение суда — лучшее доказательство твоей невиновности», — писала она, — «Если найдешь в себе силы простить — просто позвони».
Руки тряслись, когда я печатала ответ. Я ввязалась в это, потому что хотела спасти одного мальчика. Всего одного, и это бы спасло меня. Цеплялась за благородную цель своего поступка, но в конечном итоге всего лишь пыталась заткнуть рот своей совести.
«Я подмечала сходство Оскара с мертвыми мальчиками с самого начала. Я люблю вас больше жизни, но тебе следовало убить меня, а не угощать брауни».
Мои извинения Ости ни к чему. Она не просто не примет их, она затолкает «извини» обратно в горло, заставит давиться мольбой о прощении. Самое главное, что теперь она знает правду. Ости заслужила знать. Возможно, я поступила правильно, и это хотя бы немного тронет Люцифера. Он поймет — поймет, потому что был прав. Спасение ребенка стало моим белым китом: и в этой кровавой охоте я погубила остальных и погибла сама.
Я достала и расстригла сим-карту, отрезая ножницами прежние связи.
Тех, кто обижает маленьких, в тюрьме не любят, но Мартин Йор проживет славную долгую жизнь благодаря годам в одиночке. По крайней мере, проживет еще пять лет. Ему нужно время, чтобы новости о его преступлениях оказались погребены под новостями о преступлениях чужих.
Говорят, такие, как Мартин, не ценят жизни — и это неправда. Свою они ценят, за свою цепляются, о своей молятся. Вот, что предложила ему Мими в обмен на то, что Мартин возьмет себе все «висяки». Мими, которая жаждала справедливости, которая хотела в ярости раздавить Мартину лицо своими каблуками, — та самая Мими предложила Мартину жизнь, если он оговорит себя.
Представляю, насколько ей было противно и тяжело залезать в эту грязь. Она воспринимала историю с Йором по-особенному, практически не спала, изучая каждую запятую дела, ездила к родителям и, думаю, в тот момент была единственной в их доме, кто горевал по-настоящему. Мими предала нас обеих, соглашаясь на эту сделку. И все же...
Солнце вставало над полем, розовый свет упал на ее лицо. Шумел, наклоняясь к беспокойной воде, камыш, высокая трава шелестела и двигалась, как зеленое море. Ветер игрался с ее волосами, к завитку у уха прилипла ряска. Хотелось прижаться друг к другу, чтобы стало не так страшно и тревожно. Я смахнула слезу с ее щеки — и мы так и застыли напротив, как два безжизненных изваяния, вместо того, чтобы сделать шаг навстречу.
Я перевела взгляд на Мальбонте.
Ребекка могла врать. Но больнее всего ранит правда, и она знает об этом.
И ему, и мне, видимо, есть о чем молчать.
Редкий фонарный свет полосит, то выхватывая его лицо из тьмы, то снова пряча. Он не выглядит воодушевленным, скорее, уставшим. День выдался нервным, напряженным. День, к которому Мальбонте готовился всю свою жизнь.
Со школы пока не заплатили, и, наверное, ждать уже бессмысленно. Поэтому утром мы заехали в ломбард и сдали столовое серебро, которое выкрали из дома, так любезно предоставленного Шепфамалумом. Порылись в спальнях по шкафчикам — нашли пару золотых колец, серьги с бриллиантами. Из кухни Мальбонте забрал все, кроме ножа. Его он обмотал полотенцем и закинул в рюкзак.
Украшения с приятным богатым стуком падали на ювелирные весы. Молодая брюнетка посмотрела на камни через лупу, пару раз сморгнула, протянула хрустящие купюры и назвала дату, до которой нужно вернуться и выкупить драгоценности.
— Доживем — увидим, — мрачно кивнула я.
Нехорошее предчувствие конца стало лейтмотивом дня, поселилось в сердце, отражалось в лицах прохожих, в витринах и заледеневших тротуарах.
Половина денег, которые так сладко отягощали карманы, ушла в руки мастеру, который занимался кузовом «Бьюика». Остатки суммы забрал страховщик.
Остановились в придорожном кафе, где обычно перекусывают дальнобойщики. С виду оно показалось достаточно дешевым. Я выгребла мелочь из кошелька и пересчитала на ладошке: хватало на полтора хот-дога и один стакан растворимого кофе. Мальбонте брезгливо покачал головой, отказываясь от фастфуда, и потом смотрел, как я ем, с маской ироничного отвращения.
Булочка на вкус действительно как резина, сосиска жуется как бумага, но мы оба ничего не ели с самого утра. Я все равно отдаю ему большую часть хот-дога и делаю глоток безвкусного и обжигающего язык кофе. Желудок болит. Денег больше нет — только неприкосновенный запас в пару сотен на следующие два-три дня. Мы подошли к черте, за которой нас обоих ждала только смерть. Мертвым деньги ни к чему.
Заметив мой взгляд, Мальбонте протянул через столик открытую ладонь. Я легко коснулась его пальцев, сжала руку и приложила к своей щеке. Он мягко улыбнулся, и в каждом его движении безнадежно сквозила усталость.
Я невольно залюбовалась Мальбонте. Яремная венка пульсирует, потому что он живой — только этого факта достаточно для слабой улыбки. На нем легкая куртка, в вороте которой видна белая рубашка, и она красиво контрастирует с его шеей.
Закончив скудный ужин, мы вышли из кафе. Начинался чудесный, почти волшебный вечер. Умереть в такой особенно обидно: хочется почувствовать колючий холод на щеках, хочется посмотреть, как закончится снегопад, хочется пожить, чтобы снова встретиться таким же вечером. Крупные пушистые снежинки часто валили сверху так, что неба не видно, и таяли на коже, оставляя влажные запятые.
Я потянула Мальбонте за руку — он шел нехотя, шутливо сопротивляясь. Если обойти кафе, то сразу сталкиваешься с сосной. Деревья обступали забегаловку, касались крыши мощными снежными лапами, подкрадывались к городу, который светился желтыми огнями вдалеке.
Нетронутый снег искрил в свете, падающем на землю из окон, но в глубине леса затаилась непроглядная тьма. Сегодня она поглотит нас, откроет огромный беззубый рот, словно левиафан, и мы войдем во мрак.
Ледяные кристаллики застревали в его волосах. Тьма из глубины леса переселилась в его глаза. Черная и зловещая. Он непонимающе качает головой. Иногда я забываю, каким было его детство.
Я резко поворачиваюсь к нему лицом и падаю, раскинув руки. Машу ногами, раскидывая снег. Мальбонте с секунду стоит в недоумении и вдруг падает рядом. Холодные снежинки опускаются на лицо, губы. Я закрываю глаза, и слезы катятся по вискам.
— Давай останемся здесь навсегда.
Мальбонте касается пальцами моих — едва-едва. Пусть нас занесет снегом, и мы никогда не умрем. Это ловушка — и я веду его на верную смерть. Наступила тишина, мягкая и тяжелая, как снежное покрывало. Дыхание облачком поднимается вверх, туда, где спокойно покачиваются колючие ветви.
— Я вспомнил, — Мальбонте тих, он сглатывает, видимо, прогоняя слезу, — Ангела. С мамой...
Сдавленный голос выдает подростка, у которого отняли самое дорогое — детство. Снег — чарующий, крупный, частый — медленно валит, заметая следы. По прогнозу он будет идти всю ночь.
Снегопад добавлял вечеру нежности и тепла. Можно помечтать, что мы — обычная пара, которая просто встречает зиму. Много путешествует, поэтому останавливается здесь, в богом забытом кафе для дальнобойщиков. Ругается, когда кто-то вешает на елку игрушки одного цвета рядом, прячет подарки, полночи смотрит новогодние комедии под мерное мерцание желтой гирлянды. Мне хотелось этого до остановки сердца. Все это отняли у нас обоих.
Когда мы добираемся до дома Ребекки, наступает ночь. Мы проверяем, на месте ли документы, и оставляем «Шевроле» с включенными фарами, чтобы он осветил дорогу. К утру аккумулятор сядет, и автомобиль придется вскрывать.
Это ловушка, и мы оба идем на смерть.
В пункте охраны мужчин столько, что многим негде сесть. Один из них заглядывает в рюкзак Мальбонте и с равнодушным видом протягивает назад, но не отдает. Мальбонте вопросительно смотрит на меня, и я киваю: сначала неуверенно, потом — утвердительно. Мальбонте достает нож, сбрасывает полотенце и, взявшись за лезвие, протягивает оружие охраннику. Его пальцы слегка подрагивают.
Ему страшно. Шепфа знает, что он здесь, и кто догадается, чем он вооружен? На его месте я бы взяла что-то вроде пистолета и выстрелила бы в Мальбонте сразу. Но Шепфа — взрослый, уверенный в себе мужчина. Огнестрел на встречу с подростком? Это даже унизительно. Но надеяться на гордыню Шепфа не стоит: будь Шепфа глупцом, он бы не стал губернатором, подчинившим себе один — а может и несколько — городов.
Перед тем, как войти, Мальбонте целует меня, и я прижимаюсь лбом к его подбородку. Оба выдыхаем, набираясь смелости. Наши фигурки кажутся такими маленькими, жалкими на фоне огромной двери. Наконец, мы в прихожей. Мальбонте закрывает меня от камеры, а я шарю рукой в полом пороге, надеясь найти...
Мальбонте убирает руку за спину и раскрывает ладонь. Я вкладываю в нее отвертку — единственное, что мне удалось протащить в мой последний визит. Я спрятала отвертку, пока делала вид, что ищу сигареты. Что-то, достаточно непохожее на оружие, и что-то, чем на самом деле можно защититься. Хотя меня не осматривали, и я могла взять что-нибудь более грозное. Досада съедает меня до сих пор.
Шепфа может быть вооружен чем угодно.
Поэтому Мальбонте идет спереди, прикрывая меня. Сердце колотится: еще секунду назад стук был похож на размеренный шаг, теперь же частота напоминает бег. И кажется, что этот суетящийся звук слышит весь пригород. Я приложила руку к груди и почувствовала тяжелые быстрые удары в ладонь.
Дверь в кабинет Ребекки открыта: оба сидят за столом, визави, так, что видно только спину Шепфа. Ребекка бросает тяжелый взгляд из-под бровей, и Шепфа поднимается. Он поворачивается в пол-оборота, его рука медленно движется к внутреннему нагрудному карману.
— Здравствуй, Шепфа, — Мальбонте на ходу хватает дорогущую вазу из китайского стекла.
Губернатор не успевает ни удивиться, ни договорить — тяжелая ваза опускается на его голову, заставляя слегка присесть, прикрывая окровавленную макушку руками. Черепки разлетаются во все стороны, Ребекка вскакивает и резко отстраняется от стола.
Я застыла в дверях, бледная и недвижимая, как мертвая. Все происходит молниеносно. Мальбонте ударяет Шепфа отверткой в грудь, но, видимо, не достает до сердца. Рубашка мгновенно промокает; Шепфа неуклюже пытается ударить Мальбонте, тот уклоняется, как юркий зверек, и нападает снова — отвертка входит в глаз до середины рукоятки.
В это же время Ребекка с третьей, наверное, попытки достает мобильник из ящика стола и дрожащими руками пытается набрать охрану. Шепфа страшно, как раненый зверь, со свистом хрипит, трясущимися пальцами касается отвертки и утрированно медленно откланяется на стол. Мальбонте залезает в нагрудный карман — и достает проклятый стилет. Он хватает Шепфа за грудки и бросает на пол.
— Ты знаешь, что это я, — Мальбонте наступает Шепфа на лицо, вдавливая отвертку глубже, — и знаешь, за что. Этого достаточно.
Он убирает ногу и поднимет взгляд к потолку, переводя дыхание. Нельзя представить, что в этот момент творится в его голове. Момент, к которому он шел двенадцать лет — чувствует облегчение, злость? Остановится ли теперь?
Я делаю осторожный шаг вперед.
Шепфа не жилец — и хотя мужчина еще двигается, Мальбонте уже не обращает на него внимания. Он стоит, готовый атаковать снова: грудь высоко вздымается, волосы упали на черные, полные ненависти глаза, на щеках, как веснушки, краснеет россыпь кровяных капелек, рубашка намокла и прилипла к телу, рука до побелевших костяшек сжимает нож, которым зарезали его родителей.
Он поворачивается к Ребекке, и она выпускает из рук смартфон, понимая, что опоздала. Телефон гулко ударяется о ковер. Хладнокровное лицо не тронула маска ужаса, но взгляд....
Мальбонте одним прыжком преодолевает стол и оказывается перед мамой.
Сама не замечаю, как наступаю на ладонь Шепфа, неловко перепрыгиваю стол, подвернув лодыжку. Боль в ноге вызывает слезы, но физически я не ощущаю ничего.
— Ты обещал! — я стою между ними, оттолкнув Ребекку, и умоляю Мальбонте, — ты не тронешь моих близких.
Мальбонте берет мое лицо в ладони и, глядя в глаза, твердо произносит:
— Обещал, что не сделаю больно вам.
Я тону во мраке его безумных глаз. Ресницы мелко дрожат, ярость во взгляде постепенно уступает нежности. Злоба заострила черты лица; он вдруг стал похож на демона, который являлся во снах и мучил меня каждую ночь.
— Пожалуйста, остановись, — я прошептала так тихо, чтобы услышал только он.
Все позади. Мысль, что, возможно, это я обрушила его гнев на маму, пришла слишком поздно. Что я должна делать? Признаться? Он молчит и гипнотизирует взглядом, как удав мартышку. Я должна сказать ему, я должна! Слишком много всего, я...
В голове звенит где-то глубоко внутри, словно кто-то ударил в колокол и спрятал его мне в мозг. Я почти лежу на полу, прижавшись плечом к стене. Саднит за шеей, сжав зубы, я вытаскиваю щепу размером с ладонь — она неглубоко засела над лопаткой. Вокруг разбросаны деревянные палки — все, что осталось от стула.
Мальбонте не в сознании — он пытается подняться, но оглушенная голова снова и снова кланяется вниз, с черных волос падают капли густой крови. Ребекка стоит над ним, как победительница. Это ее триумф. По одной только горделивой позе ясно, что она торжествует.
Я отвлеку Мальбонте, и Шепфа убьет его. Мое лживое обещание сбылось, хотя я вовсе хотела не этого.
Ребекка выиграла. Она отводит раскрытую ладонь в сторону и властно произносит:
Я не сразу понимаю смысл ее слов. Несколько раз моргаю, приходя в себя. Нужно дать ей нож.
Конечно, все, как мы и договаривались.
Я отвлекла Мальбонте, и Ребекка убьет его.
Мальбонте смог сесть, опираясь на руки, поэтому надо поторопиться.
Бросаюсь вперед, шарю по полу, как слепая, и, наконец, среди деревяшек сверкает лезвие. Тяжело поднимаюсь за спиной Ребекки, волоча больную ногу за собой. Нужно дать ей нож.
Нож, который отнял сразу четыре жизни: родителей Мальбонте, его самого и... мою.
Длинное лезвие, как жало, вонзается в статную спину, легко проскальзывает между ребер и выходит обратно. Ребекка поворачивается с удивленным лицом; я замахиваюсь, подняв руки над головой; горячая кровь брызжет на лицо, и я кричу.
Кричу, когда Ребекка закрывается руками, и моей ярости приходится прорываться так, что лезвие полосует ее пальцы до кости. Она заваливается набок, как мешок, набитый соломой, разбивая тяжелую голову о подоконник, и ее светлые красивые волосы окрашиваются алым.
Кричу, опять и опять опуская нож в ее грудь.
Кричу, когда испуганно отбрасываю нож, увидев до сих пор удивленное лицо Ребекки: ко лбу прилип мокрый от крови локон; красивые коралловые губы застыли в жуткой презрительной улыбке.
Причина, по которой я оказалась здесь и сейчас, стала понятной внезапно. Вот же он, корень моего зла — угасает в ее глазах. Человек, который сознательно отравил мою жизнь, который предпочел амбиции и уничтожил во мне то немногое хорошее, что взросло вопреки, который знал, что я люблю, больше жизни люблю, и пользовался этим, который своим льдом погасил огонь во мне, лежал подо мной и смотрел пустым рыбьим взглядом в потолок.
Мои руки по локоть багровые. Я всхлипываю, поднимаю нож и ползу на коленях к Мальбонте. Теперь я. Каждый получит этой ночью ровно столько, сколько заслуживает. Протягиваю Мальбонте лезвие, направленное мне в сердце, кладу его расслабленную руку на рукоятку.
— Это я, — слова прорываются сквозь громкое рыдание, — это я украла нож...
Мальбонте откидывает стилет и хватает меня в объятия. И я буквально падаю в них, стараясь не прикасаться к нему, чтобы не замарать белую рубашку. Прокляни меня; убей меня, как я этого заслуживаю. Вместо этого он крепко прижимает меня к себе и баюкает, гладя по голове.
— Это из-за меня, — я ударяю его ладонью в грудь. — Из-за меня...
— Я прощаю тебя, Вики, — Мальбонте прижимает меня еще крепче, я чувствую, как его слезы капают на мое лицо.