Глава 0
Перрон гудит, как разбуженный улей. Шаги, голоса, чужой, незнакомый язык из динамика на улице, сигнал отправки поезда, короткое прощание и долгие взгляды в спину, радостные улыбки и соленые, горькие слезы. Запах горячего и мокрого железа, мороза с чужого пальто и снега с меховой шапки, теплых пирожков с картошкой из чьего-то бумажного пакета. Лэйн глубоко вдыхает. Грудь высоко поднимается. Девушка садится ближе к окну, раскладывает откидной столик.
Бумага поскрипывает под карандашом. Набросок получается схематичным, но черты уже узнаются. Прямой нос. Элегантная, красивая дуга губ. Изгиб брови. Бледная линия идет плавно, графит крошится невидимой серой пылью при нажиме, тонкий пальчик подушечкой размазывает пятно, создает тень, затирает контуры. Вот так, теперь лучше. Немного мягкости. Немного дыхания. От виска — к скуле, эта линия у него четкая, выразительная. Короткая штриховка в уголке рта — намек на улыбку.
Лэйн наклоняется ниже, почти прирастает взглядом к листу, темная прядь падает на бумагу.
— Ого, а кто это? — назойливый голос Киры звучит над самым ухом, и Лэйн прикрывает портрет рукой. Однокурсница выпрямляется, сует объемную сумку на верхнюю полку. — Я вроде видела кого-то похожего на перроне.
Лэйн замирает. Карандаш дрогнул в пальцах, едва не оставив лишнюю черту.
Длинный, протяжный гудок подводит черту между «еще можно» и «уже поздно». Поезд дергается, утробно вздыхает с паром, колеса скрипят, крепче хватаясь за рельсы. Медленно, с ленивой неохотой он ползет вперед, отрывая от перрона вагон за вагоном.
Лэйн краем глаза смотрит в окно. Между темными силуэтами, между чемоданами, между мельканием фонарей и вывесок — красная рубашка в вороте пальто, пшеничные волосы.
Нет, конечно, ей показалось, и Кира ошиблась. Лэйн закрывает тетрадь, прячет в сумку. Подпирает щеку кулаком.
Борис остался там. Между картин в золотых массивных рамах, между красными лентами, заходить за которые запрещено, — он поднимал такую и протягивал Лэйн руку. Он вообще… придерживал двери, всегда вставал позади, принимая сброшенную с локтей шубу или пальто. Машинально, потому что… Лэйн закусывает губу изнутри, пытаясь понять. Потому что мягкий, как теплый свитер в холодное утро, вызывающий нарастающую дрожь в груди, как «Зима» Вивальди.
Он протягивал руку в пустой галерее, Лэйн вкладывала ладонь — и засматривалась на маленькую, узкую ладонь в красивых, сильных пальцах. Этот вид делал с сердцем что-то особенное, оно замирало, путалось в ребрах, стучало глуше и глубже, и беспокойный стук отдавался сладким эхом. Лэйн хотелось стоять часами и смотреть зачарованно — в галерее, полной искусства, — смотреть на свою ручку в мужской руке. Лэйн поднимала взгляд, и Борис утягивал девушку за красную ленту, к которой нельзя даже приближаться.
В Эрмитаж впервые с 1937 года вернулся портрет папы Иннокентия X. Университет Северной Каролины в Чапел-Хилле поощрил лучших студентов школы искусств поездкой в Санкт-Петербург — наверное, историзм места должен воодушевить на творчество. Лэйн не знала. Она знала лишь, что никому нельзя заходить за красную ленту — и теперь стояла за ней, скрестив руки на пояснице и краем глаза наблюдая за Борисом Романовым.
— Иннокентий X широко использовал практику непотизма, продвигая членов своей семьи на ключевые должности, — голос Бориса звучал негромко, и это заставляло прислушиваться к каждому слову. Он всегда говорил мягко, сдержанно, но с какой-то глубокой внутренней увлеченностью. — Главной фигурой при его дворе стала Олимпия Майдалькини, его невестка. Женщину звали «попессой». Она фактически управляла папским престолом, и ее обвиняли в коррупции и манипуляциях. Оба нечистые на руку, алчные, жестокие. Говорят, Диего Веласкес, художник, дважды посещал Италию: в первый раз папа предстал перед ним подозрительным и властным. Второй раз Велаксес увидел Иннокентия случайно. Тот проходил мимо — угнетенный и подавленный. Так и родился портрет папы. Лучший, возможно, в мировой истории искусств. По легенде, когда папа его увидел, то воскликнул: Troppo vero — «слишком правдивый». Слишком живой. Обнажающий сразу две сути.
Борис замолчал, изучая полотно. Лэйн повернула голову и теперь открыто смотрела на него. Мужчина стоял слегка отклонившись, одна рука спрятана в кармане брюк. В глазах — тень задумчивости, почти восторг, губы слегка приоткрыты, и Лэйн замирает, ловя его дыхание. Он делает едва заметное движение головой — и Лэйн перевела взгляд на картину.
Массивная золоченая рама казалась клеткой, сдерживающей человека в алой рясе. Лицо Иннокентия высекли из света и тени, тонкая улыбка, выражающая не то презрение, не то нетерпеливость. Он будто… ждет, когда ты уйдешь. И взгляд — присутствующий, внимательный. Папа рассматривал Лэйн и Бориса, угадывая о них то, что они сами еще не поняли.
— В этом сила Веласкеса, — продолжил Борис тихим тоном, и Лэйн поняла, что все это время он смотрел на нее. — Он не писал внешнее, он писал о внутреннем. Что скажете, Лэйн?
— Веласкес знал, как передать власть, — сказала она, и этот ответ показался ей глупым, очевидным. Она показалась себе вдруг глупой и очевидной. — Здесь не просто человек в красном. Здесь живой папа. Ты его видишь... и почти боишься.
Галантность. Нежность. Благородство. Даже если ответ Лэйн показалася ему тривиальным, Борис лишь улыбнулся. Слишком… хороший. Неживой. Ненастоящий. Борис чуть склонил голову — так, как склоняют перед дамами в старых фильмах, без иронии и напускной театральности.
— Вы любите русскую кухню, Лэйн?
— Я знаю отличное место. Неофициальная часть культурной программы, — он говорил мягко, с тем самым оттенком властности, который заставлял людей соглашаться, не задумываясь. — Если у вас нет других планов.
Планы были. Но они не имели значения.
Ужин прошел у него дома — Лэйн привыкла представлять мужчин либо в стерильных, идеально организованных пространствах, либо в хаосе из вороха одежды и стопок грязной посуды. В квартире Бориса царил полумрак, мягкий, приглушенный свет ламп касался бархатной обивки мебели. Никаких лишних деталей, в воздухе — ощущение чего-то личного, не показного.
Борис готовил сам. Густое жаркое, томленое в глиняном горшке, темное мясо с овощами, пропитанное специями, горячее; осетр, запеченный целиком, на подушке из овощного пюре. Борис не пытался развлекать. Он просто говорил. Спрашивал. И этого оказалось слишком много. А потом сел за фортепиано: когда в ладонь Лэйн лег бокал с красным вином, сильные пальцы медленно касались клавиш. Музыка тянулась, как ленивый дым от свечи в темной комнате, дрожала, как отражение луны в медленно текущей воде. Повторяющиеся, мерцающие ноты, похожие на объемные капли дождя на стекле.
Мелодия звучала как затянувшееся ожидание, как меланхоличный свет фонаря в ночи, как теплый, но забытый поцелуй из прошлого. Неспешная, без четкого ритма, парящая, блуждающая по лабиринту мыслей.
Борис спросил, и голос вплетался в музыку, становился аккомпанементом:
Что нельзя отвести взгляда от пальцев, от ровной спины, от складки на рубашке; от задумчивого, но в то же время расслабленного лица. Что дыхание застряло в груди, что ресницы трепетно дрожат, когда она пытается закрыть глаза и больше этого не видеть.
— Что-то знакомое… — Лэйн соврала. Она никогда не чувствовала ничего подобного. — Это… это…
Она так и не смогла вспомнить. Стояла, держа бокал в дрожащих пальцах, пытаясь не рухнуть, не рассыпаться, не разбиться. Она должна бежать от этого человека, но он цепляет как корабельный якорь. Падает на дно, поднимая песочные облака, толстенная цепь натягивается, звенья дрожат, и теперь уже — ни-ку-да. Борис улыбнулся, повернув голову, и Лэйн увидела в голубых глазах отражение своего страха — страха раствориться, потеряться, утонуть.
Что-то подсказывало ей, что если она не уйдет сейчас, то останется навсегда.
Они не должны были встречаться.
Поезд слегка трусит, щека соскальзывает с руки, Лэйн моргает, возвращаясь в тесный вагон, пропахший пирожками, крахмалом свежего белья и цветочными духами Киры.
— Ты чего зависла? — голос соседки прорывается сквозь стук вагонных колес.
— Не знаю, — тихо отвечает Лэйн.
Она смотрит в окно, но там только снег и размазанные полосы фонарей.
Смартфон, брошенный на столик, вдруг начинает гудеть и ездить по пластиковой поверхности. Лэйн вздрагивает. Экран вспыхивает приглушенным светом, сверху появляется уведомление.
🟢 Аня: Ну что, как там моя родина? Не завела интрижку на просторах необъятной? 😉
Лэйн смотрит на сообщение пару секунд, затем медленно набирает ответ.
🔵 Лэйн: Даже близко нет.
🟢 Аня: ЧТО, СОВСЕМ?? 😳
🟢 Аня: Печатает…
Лэйн коротко касается уголка губ.
🟢 Аня: Ничего не было? Даже с Димой?
Пальцы Лэйн замирают на клавиатуре.
🔵 Лэйн: …
🟢 Аня: Черт возьми.
Лэйн откидывается на постель, ведет пальцем по краю телефона. Зачем вообще отвечает?
— Кто пишет? — Кира свешивает ноги с верхней полки. Тон у нее слишком небрежный, слишком ненарочный.
— Анна, — отвечает Лэйн, утыкаясь взглядом в койку выше.
— Хорошо, — отвечает Лэйн, и Кира не задает новых вопросов. Лэйн знает: Кира пытается подружиться с Анной. Только потому, что она сестра Дмитрия.
🟢 Аня: Не будем о грустном. Скинь номер карты, я тебе должок верну 💸
Лэйн вздыхает, тянется к сумке. Молния раскрывается с чуть слышным шорохом, и пальцы Лэйн ныряют в знакомый хаос. Мягкий переплет блокнота, края страниц загнуты. Металлический футляр с графитовыми стержнями, на крышке чуть стерлись буквы. Старые наушники, смотанные в узел, футляр от новых, резинка для волос, жесткая пластиковая карточка с логотипом музея, где они были еще утром. Нахмурившись, Лэйн запускает руку глубже, нащупывает в углу сумки старую зажигалку, пачку Wrigley с одной подушечкой жвачки. Наконец, пальцы натыкаются на гладкие края пластика. Она щелкает по экрану смартфона, отправляет Анне фото и переводит взгляд на окно.
Снег, полосы фонарей, смазанные движением. Мир синий, сумеречный, мрачный. Квадраты света в окнах квартир — разбросанные, теплые, — исчезают один за другим, растворяются в морозной дымке, как гаснущие свечи, пока не остается и одного. Только редкие огни на переездах отбрасывают красные блики на стекло. Лэйн садится, почти прижимается носом к стеклу. Восхищенным глазам открывается белая, безграничная даль. Горизонт размыт, растушеван, как линия скул, небо и земля сливаются, и кажется, что у России нет ни конца, ни края, и что-то внутри Лэйн проваливается в этот белый простор без опоры. Тяжелая тоска расцветает в сердце, черная, тихая, глубже любой печали, страшнее белой пустоты. И Лэйн почти упивается чувством страдания без причины, кладет голову на откидной столик и, не отрывая взгляда, смотрит в окно.
Поезд набрал ход. Еще день в Нижнем Новгороде — обязательная часть культурной программы, — и оттуда — до аэропорта. Ехать почти десять часов… Эта страна действительно необъятна.
В гостинице Лэйн запирается в номере, бросает сумку у двери и, не раздеваясь, падает на постель. Простыни пахнут порошком и чем-то сладковато-химозным, стандартным гостиничным уютом. Она засыпает почти сразу. Ночью, каждый раз, когда Кира щелкала выключателем, наполняя купе желтым светом, Лэйн видела свое зажмурившееся отражение в окне и шипела сквозь зубы:
Кира цокала языком, закатывала глаза, но выключала. И Лэйн снова глядела на бесконечные поля, искрящиеся в свете луны, серебристые и холодные; мерзлые перелески, уходящие в темноту; черные стволы берез и редкие полоски леса. Иногда — далекие огни, одинокие, разбросанные, как случайные воспоминания.
Сейчас сон вязкий, глубокий, утягивающий. Она просыпается ближе к вечеру, мятая, полуразмытая, с ощущением, будто из сна выдернули за волосы. Лэйн чистит зубы, перекусывает сэндвичем и зябко кутается в шарф, выходя к такси. Город за окном теряет очертания — дома сменяются трассами, трассы снова домами, пока, наконец, не появляются яркие вывески аэропорта.
Кира ждет у входа, переминаясь с ноги на ногу, подпрыгивая на месте от холода и возбуждения.
— Все-таки Россия — невероятная! — восклицает она, когда Лэйн подходит ближе.
— Парадной красотой легко впечатлить.
Кира хмурится, отворачивается, уходит вперед.
Лэйн не отвечает. Аэропорт наполнен голосами, движением, суетой. Впереди их ждет долгий перелет.
Еще два дня пересадок и восторженной Киры.
Два дня тянутся, как жвачка, прилипшая к подошове.
Гостиница. Простыни пахнут порошком и цветочными отдушками.
Кричит мальчик, с раскрасневшимся лицом выгибается в руках отца.
В иллюминаторе — облачная пустота.
Плачет девочка. Захлебывается, всхлипывает.
Гостиница. Простыни пахнут порошком и фруктовыми отдушками.
В иллюминаторе — огни городов, рассыпанные внизу, как осколки цветного стекла.
Папа не может успокоить младенца.
Кира включает «Золушку». В наушниках тихо звучит знакомая мелодия.
В иллюминаторе — Северная Каролина.
Лэйн выходит из аэропорта, и воздух кажется странно легким, почти невесомым. Девушка вдыхает глубже, привыкая к смене ароматов. Ветер прохладный, но скорее сырой, напитанный запахом мокрого асфальта и далеких хвойных лесов. После долгого перелета, после могильного холода России, Северная Каролина встречает мягким, влажным теплом. Зима здесь другая. Нет снегов по колено, нет ледяного ветра, пробирающего до костей. Днем температура держится около +10°C, но ночью может опуститься до нуля. Небо над Шарлоттом растянуто ровной серой пеленой. Ни солнца, ни дождя — просто тишина облаков, низких, пузатых и темных.
До Чапел-Хилла — 111 миль. Четыре часа пути.
Кира зябко поеживается, натягивая куртку.
— Почти дома, — говорит она, улыбаясь.
Лэйн кивает, не уверенная, куда именно возвращается.
Толпа в зале аэропорта лениво колышется, люди выходят с чемоданами. Кто-то обнимается, кто-то приветственно машет рукой, кто-то устало проверяет телефон. Лэйн и Кира стоят рядом. Со стороны, наверное, их можно принять за подруг. Дмитрий задерживается, и Кира слегка сжимает ремень рюкзака. Лэйн замечает, как девушка старается дышать ровно, держать выражение спокойным. Поправляет волосы, то зачесывая челку назад, то возвращая на лоб.
Дмитрий появляется в дверях — высокий, спокойный, статный. В джинсах, в сером свитере. Встречает девушек взглядом, улыбается — так, как улыбается всегда, ровно, чуть сдержанно.
— Ну наконец-то, — говорит он, подходя ближе, обнимает Лэйн, и она неловко наклоняется к нему. Тепло его тела привычное, даже ожидаемое. Он пахнет шампунем, кожаной курткой, слабым ароматом сигарет — он курил перед тем, как зайти?
— Нормально, — отвечает Лэйн, не задавая встречного вопроса.
Кира стоит рядом, чуть натянуто улыбается.
— Привет, Дима, — легкий, дружеский тон. Лэйн замечает, как Кира едва заметно задерживает дыхание. Он равнодушно, даже дежурно кивает, берет чемодан Лэйн.
— Машина на парковке. Поехали.
До Чапел-Хилла — 111 миль. Четыре часа пути.
Лэйн пытается поспать, прислоняется лбом к стеклу. В зеркале заднего вида отражается взволнованный взгляд Киры. Слишком живой для простого внимания к маршруту. Дмитрий подруливает одной рукой, вторая лежит на коробке передач. Легкое нажатие на газ, уверенный поворот руля, плавное, почти незаметное торможение перед светофором. Дорожные фонари бросают на сосредоточенное лицо редкие вспышки света, вырезая брутальный профиль из темноты: сжатые губы, прямая линия носа, чуть прищуренные глаза, внимательные, но отстраненные. Радио играет тихо, на минимальной громкости. Какой-то бессмысленный поп-трек, который все трое забудут через пять минут.
Лэйн ловит себя на мысли, что если сейчас закроет глаза, если перестанет слушать свое дыхание, если не будет смотреть в зеркало заднего вида, то легко сможет представить, что едет одна. Неспешная, без четкого ритма, парящая, блуждающая по лабиринту мыслей.
— Это Гносиенна, — произносит вдруг она, глядя на Дмитрия.
— Что? — он улыбается, рука с коробки ложится на девичью коленку.
— Что за заклинание? — Дмитрий неловко улыбается, чуть сжимает пальцы.
Лэйн замечает это не в первый раз — едва уловимое напряжение в дуге бровей, в уголках глаз. Он смущен. Кто-то рядом с ним знает больше, чувствует глубже, разбирается в чем-то лучше. Ему неловко, и эту неловкость не скрыть — и оттого становится еще более неловко, и он чувствует себя идиотом. Он ненавидит это ощущение. Раздражение появляется в глазах невинным блеском — и затем сменяется на восхищение. Дмитрий восхищается Лэйн как диковинной, но непонятной игрушкой, которая есть не у всех и которую он крепко зажал в руках, чтобы никто не отобрал.
Мужчина медленно выдыхает, заставляя себя расслабиться. Лэйн снова прислоняется лбом к стеклу, ощущая прохладу, мерное покачивание машины, и усталость, накопившаяся за два дня в пути, наконец забирает ее.
Чапел-Хилл встречает светом фонарей и почти деревенской тишиной. Это маленький город, утопленный в зелени, даже в холода он кажется слишком теплым, слишком… уютным. Лэйн снова провела черту между морозом России и почти летней американской зимой. Чапел-Хилл — это красные кирпичные стены университетских зданий, свет из окон кофейни при университете, где до сих пор сидят студенты. Спокойствие. Ощущение защищенности, как будто мир здесь размерен и предсказуем.
Машина медленно сворачивает к кампусу, и Кира подается вперед, собирая вещи.
— Спасибо, что подвез, — голос звучит немного выше обычного, будто она нарочно добавляет нотки легкости. Кира улыбается — устало, но искренне, и чуть дольше, чем нужно, смотрит на Дмитрия. Быстро и скупо пожимает Лэйн плечо, прощаясь. Лэйн следит за ней взглядом.
Дмитрий несколько секунд просто сидит, словно ждет чего-то, потом поворачивается к девушке. Мужская рука скользит по щеке, касается подбородка, мягко притягивает лицо к себе. Он целует ее, и она слабо, почти лениво отвечает. Без того, что он хотел бы в ней найти.
— Отвези меня домой, — говорит тихо. — Я очень устала.
Дмитрий задерживает взгляд на девичьих губах, кивает, молча кладет руку на руль, и машина трогается с места. Они оказываются на месте всего в каких-то десяти минутах.
Автомобиль мягко притормаживает у невысокого, кирпичного здания. Третий этаж, квартира справа, там живет миссис Олдридж — очень педантичная и чуть-чуть сварливая женщина, у которой Лэйн снимает комнату. Дмитрий не глушит мотор.
— Завтра после занятий заеду за тобой, — говорит он, не задавая вопросов, просто ставя перед фактом.
Еще один пустой поцелуй — девушка коротко прижимается к мужским губам напоследок, открывает дверь, выходит, чувствуя, как прохладный воздух мягко накатывает на кожу. Оглядываться не хочется.
Ступени скрипят, пока Лэйн поднимается на этаж.
Борис теперь просто воспоминание. Ощущение жара в груди, глубоко спрятанное, запретное.
Лэйн не может любить легко. Она влюбляется до боли. До истерзанного сердца. До бессонных ночей и сорванного голоса. До пустой, глубокой дыры в самой сути, которую невозможно заполнить ничем, кроме него.
Борис слишком хороший. Она задушила бы его этой любовью. Раздавила. Исказила до неузнаваемости.
Лэйн проходит в свою комнату, захлопывает за собой дверь.
У кровати скидывает сумку с плеча.
И видит белую, безграничную даль за окном поезда.
Просыпается Лэйн резко, с чувством, будто ее выдернули из-под воды. В комнате полумрак — солнце пробивается сквозь плотные шторы, растекаясь по полу размытыми пятнами. Девушка моргает, тянется к телефону, щурится, когда свет бьет в глаза, и черт — уже поздно. Сон мгновенно исчезает. Лэйн вскакивает с постели, голыми ступнями шлепает по холодному полу, хватает одежду наугад. Рубашка, джинсы, куртка — все мятое и, кажется, не очень свежее. Кидается к письменному столу, заваленному книгами, блокнотами и заставленному кружками с засохшим кофе на дне, берет несколько тетрадей, сует в сумку. Почти летит в ванную, выдавливает слишком много зубной пасты, торопливо чистит зубы, набирает в рот воды из ладоней. Бросает взгляд в зеркало — глаза сонные, волосы спутаны. Пару раз дергает расческой, но бросает и завязывает в низкий хвост. На ходу закидывает в сумку блокнот с рисунками, кошелек, ключи.
Коридор встречает знакомым запахом — чуть затхлый, с ноткой чего-то ванильного, воздух. Миссис Олдридж любит свечи с ароматом выпечки, но сама печет редко. Лэйн, конечно, врезается в хозяйку квартиры. Пожилая женщина, всегда аккуратно одетая, с прической, которая держится так, будто на нее ушел минимум час, прищуривается.
— Лэйн, дорогуша, — голос миссис Олдридж похож на сухое крошащееся печенье. — Напоминаю: еще одна задержка оплаты, и нам придется попрощаться.
Лэйн вздыхает, отводит глаза, теребит ремень сумки, перекинутой через плечо. Она и так опаздывает.
— Я все оплачу вовремя. Я задержала оплату потому, что одалживала знакомой.
— Что мне с того? Вы должны были заплатить мне, а не занимать знакомым, — она выделяет последнее слово, нарисованные черные брови взметаются вверх. Женщина проходит мимо, оставляя шлейф дешевого сладкого парфюма. Лэйн закатывает глаза, давит в себе желание передразнить, и выбегает из квартиры.
Опоздание будет не первое. И точно не последнее.
Лэйн спускается по крыльцу в два шага, прикусывает губу, чтобы не выругаться вслух. На улице прохладно, но не так, как в России, — пора бы уже перестать о ней вспоминать! — воздух влажный, мягкий, хоть и прохладный, пахнет дождем. Ремень сумки неприятно впивается в плечо, кроссовки скользят по еще мокрому от ночного дождя асфальту. На перекрестке уже виден автобус, и если не бежать — уедет без нее.
Телефон вибрирует в кармане джинсов.
Лэйн выхватывает смартфон на ходу, чуть не роняет, одним движением разблокирует экран.
🟢 Аня: Печатает...
Еще до того, как сообщение появляется, Лэйн уже знает, что там не будет ничего важного. От бессилия она трясет телефон, будто это может заставить Аню печатать быстрее.
🟢 Аня: Перелет с Кирой тебя не убил? Ты ведь еще не умерла?
🔵 Лэйн: НЕ УМЕРЛА
🟢 Аня: Тогда сейчас умрешь
Автобус с шипением открывает двери.
🟢 Аня: У нас новый препод по русской литературе ❤️ Прямиком из холодной России
Лэйн делает шаг вперед, но не заходит.