Основы математики
Пятый постулат Евклида
В старшей школе Ноа считался достаточно умным мальчиком. Он был одним из тех, кому во время контрольной тыкали ручкой в спину и кого с жалобными глазами просили «Дай списать». Ноа закатывал глаза и пододвигал тетрадь так, чтобы сосед увидел решение. Девочки одалживали у него учебники, и на этом взаимодействие заканчивалось. Они дули губки и красились для тех, кто, как считал Ноа, имел какую-то способность к флирту. Самость, если хотите. Какой-то животный ген, который у Ноа, наверное, изъяли при рождении, чтобы ничто не могло его отвлечь от математики. Девочки по незнанию ходили с мальчиками, способными зажать худое тельце к дверце школьного шкафчика, но еще не знакомыми близко с физиологией и оттого неспособными отыскать клитор даже, пожалуй, с третьего раза. Многие из них едва ли догадывались о существовании клитора вообще. Ноа смотрел на них снисходительно — этот взгляд остался с ним с тех пор.
Ноа был левшой, поэтому всегда садился с края, чтобы не сталкиваться ни с кем пишущей рукой. Вряд ли он вспомнит теперь, почему опоздал в тот день и пришлось сесть на единственный свободный стул рядом с местной оторвой. Наверное, такая училась в каждой школе. Она приходила на занятия с амбре вечеринки, которая кончилась под утро, в одежде, которую прятала в рюкзаке, и со вчерашней тушью, которая темными пятнами размазалась под глазами. Обычно у нее был пирсинг крыла носа — как правило, там стояло кольцо, — пухлые губы и костлявые коленки. Обычно такая жила где-то в трейлере в самом поганом районе города, ее родители нещадно пили, а она сама убегала от реальности в сомнительных компаниях. Обычно таких звали каким-нибудь вычурным именем вроде Розмари.
Девчонку Ноа звали Карлой. У нее были крашеные пепельные волосы, кольцо в носу и первая татуировка на плече в виде орнамента. Какое-то время они толкались локтями, сердито переругиваясь, а после занятий, спрятавшись от глаз под скамьями стадиона, — Ноа уже толкался в нее. Она лежала на колкой траве, и он устроился между ее стройных ног.
Ноа считался умным мальчиком. Он хорошо учился, знал биологию, и, конечно, пальцы его левой руки очень быстро отыскали клитор девушки. Он начал с того, что гладил его подушечкой большого пальца сквозь белье, пока не почувствовал влагу и не услышал, как, тихо поскуливая, девчонка кусает его плечо. Тогда Ноа надавил сильнее, палец кружил интенсивнее. Им двигал научный интерес: он никогда вживую не видел, как девушка кончает — искренне, а не так, как это случается на тех кассетах, которые он нашел у родителей. Карла намокла настолько, что белье стало почти прозрачным. Она натурально текла под его руками. Теплая и тягучая смазка оставалась на пальцах, и это, черт возьми, возбуждало.
Девушка занималась сексом часто и даже, наверное, любила его, но прежде она встречалась только с теми мальчиками, что зажимали ее у стенок и лезли языком до самого горла, поэтому оргазм испытывала впервые. Только когда она, захлебываясь от ощущения и бормоча что-то невнятное, закатила глаза, Ноа отодвинул мокрую полоску белья и толкнулся в нее. Выражаясь математически, произвел сопряжение.
Он сам уже едва сдерживался, дышал тяжело, часто, как загнанный пес. Вошел плавно, до конца, так, что лобок ударился о лобок, чувствуя, как Карла до сих пор сжимается и пульсирует вокруг его члена. Она вскрикнула, и ему пришлось зажать ее рот ладонью, чтобы их не обнаружили. Ноа задвигался медленно, выходя настолько, что воздух холодил крупную головку, и снова оказывался внутри на всю длину, замирая в конце. Задавал вектор движению, если по-научному. Он кончил на ее живот, помогая себе рукой и упираясь горячим лбом в хрупкое девичье плечо. Оргазм электрическим спазмом свел ноги и забрался под дрожащие веки.
Они оказывались здесь много раз до самого выпускного: за это время Карла несколько раз расставалась и сходилась со своим парнем — тем самым, который при поцелуе вылизывал ей глотку, и всякий раз приходила к Ноа сначала за утешением, а затем и вместо встречи с бойфрендом.
Она посмотрела с ним всю серию «Звездных войн» в хронологическом порядке и «Властелина колец» и однажды затушила сигарету о рюкзак одноклассницы, которая назвала Ноа фриком. Ноа считался умным мальчиком и понимал, что Карла хотела от него чуть больше, чем быть друзьями и трахаться на школьном стадионе.
Ноа помнит, что тогда стояла ночь. Стадион освещали фонари, и ее волосы казались цвета меда в этом желтом свете. Сладкого и тягучего, как смазка, которой девчонка истекала при каждой встрече после первого же глубокого поцелуя. Карла была чуть ниже ростом, и Ноа приходилось наклоняться. Он поднял ее голову за подбородок и стал кусать губы, касаясь влажным языком. Она прижималась к нему, стараясь почувствовать, насколько он возбужден.
Есть много способов измерения твердости, например методы Бринелля, Виккерса, Роквелла. Метод, когда узкая ладонь ложится на мужской пах, и, расстегнув ширинку, сжимает сквозь белье твердый до болезненного возбуждения член, — такой метод Ноа назвал методом Карлы. Он глухо застонал в ее рот и развернул спиной к себе, упираясь, говоря научно, твердым телом в копчик.
Карла еще не знала, что они встречаются в последний раз, когда ладонь Ноа скользнула под белье. Средний и указательный пальцы двигались, лаская, сжимая чувствительный клитор. Она вздыхала и прижималась к его широкой груди спиной, требуя больше, пытаясь едва ли не растворится в нем. Да, даже сейчас она требовала большего, чем просто трахаться, и Ноа целовал шею, правой рукой сжимая хвост на затылке, заставляя запрокинуть голову, подставляясь под его губы. Он взял ее сзади, удерживая за волосы, и ей приходилось упираться ладонями в колени, чтобы не упасть. Карла коротко вскрикивала при каждом толчке, наблюдая, как качается верх-вниз земля…
Уходя, она обвиняла его в черствости, и он бы предпочел вынести эту встречу за скобки. Карла ругалась так громко, что оба неизбежно привлекли внимание других подростков, распивающих на стадионе пиво.
Ее бойфренд одним ударом расшиб ему до крови нос и сломал очки. Карла висела на его руке, со слезами умоляя не трогать Ноа.
На выпускном Ноа видел, как Карла стояла посреди кружащихся в медленном танце парах. Ее пухлые губы, которые он сминал столько раз в поцелуе, плаксиво дрожали, а красивые глаза с размазанной тушью смотрели только на него.
И Ноа, поправив пластырь на носу, ушел. Он считался умным мальчиком и решил не связывать жизнь с девчонкой из трейлера. Говоря предметно, им следовало поступить как двум параллельным прямым, которые никогда не пересекаются.
Звук разбивающегося девичьего сердца заглушил музыку.
Задача о вращении твердого тела вокруг неподвижной точки (третий интегрируемый случай)
По правде сказать, Ноа не просто считался умным. Он был лучшим в школе. Ноа без трепета вскрывал конверт с ответом о поступлении. Университет Северной Каролины в Чапел-Хилле с радостью откроет двери для такого способного ученика, как он.
Университет Северной Каролины в Чапел-Хилле с радостью открыл двери для всех способных учеников. Ум Ноа перестал быть уникальным. Среди нескольких десятков слушателей курса парень едва ли входил в топ-15 любимчиков преподавателей. Чьи-то шестеренки в голове крутились шустрее, чем в его. Кто-то находил новые подходы к старым задачам. Такие… простые и изящные. Кто-то всегда давал ответ быстрее. Кто-то стал номером один.
Ее русые локоны пружинили, как в мелодраме о любви, когда она торопилась по коридору. Ее звали Перл. Жемчужина университета Северной Каролины в Чапел-Хилле. Ноа смотрел ей вслед, пока она беспечно болтала с подругой. Он не может осознать, что чувствует, не может нащупать эту мысль. Он раздраженно мотает головой и уходит прочь. Зависть? К сосредоточенности, с которой она стояла у доски, задумавшись и кусая нижнюю губу. К стуку мела о доску, когда она ровным, элегантным почерком выводила многоэтажное решение в несколько строк. К взглядам, обращенным в ее сторону. Опускаясь до грубых терминов, Ноа вдруг увидел разность.
(острый ум Перл)−(затупленный ум Ноа)
С этого простого примера началось его схождение в ад.
Ноа видит Перл в окне аудитории в 7:40 и в 7:50 уже с волнением поглядывает на часы. Перл никогда не опаздывала: в 5:45 в ее комнате загорался свет, в 6:30 она, убрав русые волосы в высокий хвост, спускалась в спортзал, в 7:40 она покупала кофе в автомате для себя и подруги и в 7:50 уже открывала лаптоп. На заставке ее рабочего стола — молодая Софья Ковалевская.
Ковалевская открыла третий классический случай разрешимости задачи о вращении твердого тела вокруг неподвижной точки.
Остаток занятия Перл сидит неподвижной точкой, и мысли Ноа крутятся вокруг нее.
Стук ее каблуков немного отличается от стука других, он будто бы легче, невесомее. Сексуальнее. Ее русые волосы цвета меда, но он будто бы чуточку мягче, чем у других. У нее голубые, глубокие глаза. Не такие, как у всех, а с оттенком неба. Она говорит ему: «Привет, Ноа». И получается как-то не так, как у других. И он кивает, и тоже получается как-то не так, но не так, как у нее, а как-то глупо, с розовыми от смущения ушами и трепетом в груди. Она одевается с аристократичным, почти пижонским вкусом.
Ноа пытается разобраться, что же все-таки он чувствует? Зависть. К подруге, которую она целует в щеку. К мелу, который она держит в руке. К лаптопу, который прижимает к груди.
Выражаясь точнее, Ноа чувствует себя зависимой переменной в функции.
y=f(x) — где 𝑦 полностью определяется 𝑥
На втором курсе в 7:40 кофе для Перл покупает мужчина, и сердце Ноа делает кульбит.
Теперь Перл приходит чуточку позже, на каких-то три минуты, которые ей нужны, чтобы постоять в дверях своей комнаты и проститься с этим парнем. Он выше ее — но и Ноа тоже был выше нее, — и она встает на носочки, мажет губами по мужественному подбородку. Ноа не глупый и понимает, что они провели вместе ночь, даже, можно сказать, трахались, может быть, он брал ее грубо, как шлюху, чего, конечно, Перл совсем недостойна, и Ноа понимает это. Но это небрежное движение ее губ по чужому подбородку ранит сильнее всего.
Ноа чувствует себя в неравенстве A<B, где A — это его место в жизни Перл.
Он бы замкнулся в себе и предпочел бы провести вечер за просмотром «Теории большого взрыва», но зачем-то потащился на эту вечеринку перваков и даже позволил себе выпить пару бутылочек пива, стоя в стороне и наблюдая за весельем. Пить первокурсники не умели совсем: спустя час после начала двое уже облевались. Как минимум две парочки закрылись в спальнях. Ноа накинул куртку и побрел в общежитие.
Перл он скорее почувствовал, чем увидел. Она сидела на ступенях и дрожала, как лист на ветру. В ее подрагивающих пальцах тлела сигарета, тушь под глазами размазалась от слез, черные дорожки бежали по щекам. Пусть Ноа не входил в топ-15 умников университета Северной Каролины, но он все понял. «Привет, Ноа», — сказала она и неумело затянулась, закашлялась. Звезды отражались в ее голубых глазах цвета неба. «Привет, Перл», — ответил он, и вышло как надо, хотя уши, конечно, все равно покраснели, — «Не сиди на холодном».
Хочешь, зайдем ко мне? У меня есть пиво в холодильнике. Посмотрим «Теорию большого взрыва».
Он стоял как дурак и молча смотрел на нее. «У тебя есть выпить?», — спросила она, и Ноа кивнул.
Как только они оказались в комнате, он впечатал Перл к двери, прижимаясь к губам с такой силой, что заболели зубы. Она обвила его шею руками, запустила пальцы в черные волосы, потянула. Он приоткрыл рот, впуская горячий язык, горький от алкоголя. Очки съехали, и Перл сбросила их на пол. Не разрывая поцелуя, Ноа скинул куртку, расстегнул рубашку, начал ее неловко стягивать, и она повисла на одном рукаве. Перл отстранилась, ударяясь затылком о дверь. Взгляд, пьяный, осоловелый от ее собственной трагедии и маленькой мести, сносил голову, и Ноа снова тянулся за поцелуем. Она остановила его, уперев ладонь в грудь, покачала головой. «Ложись», — прошептала Перл в его губы, и Ноа не мог ослушаться. Если бы она сейчас сказала: «Достань мне свое сердце», он бы повиновался.
Ноа лег, сбросил рубашку и вдруг замер. Тонкие пальцы Перл расстегивали пуговицы вязаного платья. Одну за одной, медленно приоткрывая белую, фарфоровую кожу. Ткань скользнула вниз и упала к ногам. Туда же упали трусики, кружевной лиф, освобождая маленькую, аккуратную грудь. Она распустила хвост, и на ее плечи упали локоны цвета меда.
«Пожалуйста», — жалко позвал Ноа, — «Перл, я люблю тебя».
Он спустил брюки, и она села сверху, прижимаясь к паху голой промежностью, двигаясь на нем, и Ноа каждый раз вздрагивал от восторга, когда она с силой надавливала на самое чувствительное место под уздечкой. Горячая ладонь обхватила член, Ноа несдержанно подался бедрами вперед и оказался внутри нее. Перл, запрокинув голову, застонала, опускаясь, и Ноа, совсем обезумев, резко сел, прижимаясь губами к тонкой шее и придерживая Перл за талию. Он уложил ее на спину и оказался сверху, чтобы жадно целовать хрупкие ключицы, плечи, кусать и облизывать губы и подбородок. Чтобы входить с той силой, с которой он ее хотел, медленно, вжимаясь с силой, упираясь в ее гладкий лобок. Перл стонет так идеально, так сладко, что Ноа хочет забрать каждый стон с ее рта и ни одного не оставить в жарком от частого дыхания воздухе. Капли пота катятся по спине к ямочкам у поясницы, когда он двигается, постель пахнет соками и солью, и толчки становятся быстрее и резче. Перл кричит, и Ноа приходится заткнуть ее ртом. Последних два рваных толчка, и он умирает, пока ее ногти впиваются в его круглые плечи.
Функция взлетает вверх по графику и достигает локального максимума.
В следующем семестре она помирится со своим мужчиной и с новым учебным годом переведется в Йель. Ноа чувствует себя в центре танцевального зала посреди кружащихся в медленном танце парах.
Стохастика (теория случайных величин и процессов)
Не то чтобы Ноа переживал из-за того, что немного не вписывался в коллектив. В конце концов, в школе он был тем, кого тыкали в спину ручкой и в чей рюкзак кидали бумажный мусор. Такие не обижаются, когда в университете узнают про учебный чат, в который их не приглашали, или случайно слышат от коллеги встревоженное «Блин, давайте без него».
Ноа без жалости выносили за скобки любого веселья. Потому что Ноа говорил то, что думал, а не то, чего от него хотели слышать, и из-за этого — он и сам понимал, — он самую малость нарушал социально-одобряемые правила поведения. Человеку, который очевидно пытается уйти от разговора, нельзя сказать напрямую «Ясно. Ты не хочешь общаться со мной». Нехорошо говорить Амиру, что если бы он проводил меньше времени в рилсах и больше работал, то его зарплата была бы выше. И, наверное, совсем плохо произнести при поправившейся после декрета что-то вроде «полнит пирожное, а не платье». Может быть. Как узнать? Ноа закатывал глаза, если коллеги, обсуждая корпоратив, замолкали, когда он входил.
«Продолжайте, я все равно не собирался идти».
Возможно, если бы он говорил поменьше такого, его бы чаще звали на разные вечеринки. Может быть, они бы сблизились. Может быть, ему бы даже понравилось проводить время в окружении друзей. Как знать? Еще в школе Ноа с прохладцой относился к теории вероятности. Математическое ожидание положительных отношений в коллективе казалось к нулю ближе, чем к единице.
Больше, чем теорию вероятности, Ноа не любил Амира. По правде сказать, это был просто ужасный менеджер. Из тех самых, которые делают работу формально, для галочки. Которые уходят домой, как только на часах появляется цифра 16:59. Поверхностный, отвратительно не организованный, забывающий элементарные вещи вроде смены статуса задачи. Душа компании — безусловно. Главный заводила — конечно. Хороший работник? Весьма и весьма сомнительно. Лид команды любил Амира, ведь такие задают ту самую атмосферу в коллективе, которой можно похвастаться на странице компании в LinkedIn. Лид просит быть сдержаннее и обещает хорошую премию. Ведь все, что не доработал Амир, делает Ноа.
Говоря научно, Амир и Ноа столкнулись как отрицательное и положительное числа. Плюс и минус.
Амир всегда находил едкое, колкое словцо для Ноа — не то чтобы он хотел задеть, просто хотел показать свое остроумие. Он не умел шутить вообще, в целом, но шутки над кем-то ему удавались хорошо, и он этим пользовался. Ноа ненавидел эти глупые смешки над собой. При этом Амир без смущения раздавал команды. «Жена привезла мне ключ от офиса, встреть, пожалуйста», — Амир пихает указание и добавляет гору бумаг ему на стол, — «У меня встреча с клиентом через минуту. Ты ж все равно ни черта не делаешь». Ноа чувствует, как его школьный рюкзак снова полнится смятыми тетрадными листами. Ноа делает вдох, выдох и так четыре раза. Задерживает дыхание и снова делает четыре вдоха и выдоха.
Музыка в лифте раздражающая, навязчивая, вечная. Baby Elephant Walk. Каждое утро и каждый вечер. Пока поднимаешься и спускаешься. Бесконечные синусоидальные колебания. До самой пенсии или внезапного выигрыша в лотерею, что кажется невозможным даже по теории вероятности.
Но, наверное, Ноа все-таки выиграл. На ресепшене стояла Карла.
Женой Амира оказалась девчонка, которая растекалась лужой под руками Ноа.
Уже без пирсинга в носу, каштановые волосы подстрижены под пикси и красиво уложены, костлявость вдруг обратилась в женственную стройность.
Карла замирает у лифта, не решаясь войти, ее огромные глаза распахнуты, и в них застыли слезы. Она как-то глупо улыбается, пытается прогнать из взгляда узнавание, ее губы дергаются в тике. Прячет руку с обручальным кольцом в карман с пальто и наконец заходит в тесную — даже, пожалуй, слишком, — кабинку. Едут молча, слушая нелепые и наивные духовые, которые сопровождают трех слонят к водопою.
Этажи меняются на циферблате ужасно медленно. Второй. Ноа добавляет второй палец, чтобы сжимать скользкий от смазки клитор между средним и указательным. Четвертый. В их четвертую встречу он упирался головкой в девичье горло, чувствуя зубы на члене. Седьмой. «Дзынь!» — разбивается сердечко Карлы, «дзынь!» — открываются двери лифта. Выходя она не оборачивается, но Ноа придерживает ее за запястье, и девушка пытается вырвать руку. «Третий этаж, апартаменты девять. Ниже по улице, напротив магазинчика с китайской едой», — тихо проговаривает он и разжимает ладонь.
В школе учат, будто у теории вероятности есть практическое применение. Она помогает предсказывать результаты в условиях неопределенности, оценивать риски и принимать решения. Если провести большое количество испытаний, относительная частота события будет близка к его истинной вероятности. Например, если монету подбросить тысячу раз, орел выпадет примерно в 50 % случаях.
Истинную вероятность того, что Карла все же осмелится, Ноа назвал бы невозможным событием.
Только в тетрадках Карлы после каждого упражнения стояла жирная красная F, что означало полный Fail. Иначе бы она взвесила риски и не стояла бы сейчас под дверью с трясущимися руками. «Извини», — Ноа уже успел передумать. Он потирает переносицу. — «Я лишь хотел отомстить Амиру. Но трахаться с его женой — это тупо и подло». Карла удивленно приподнимает брови: «С женой? Брось, Ноа, у нас свободные отношения. Я ничего ему не обещала».
И Ноа впускает девушку внутрь. Говорит, что сейчас поставит чайник, и она почти истерически смеется. Они проходят на маленькую кухонку, где стоит крепкий стол — и Карла тут же садится на него, скрещивая ноги. Поднимает юбку, и шелковая ткань притягательно скользит по гладкой и приятной на ощупь коже. Ноа приближается, раздвигает ладонями колени и устраивается между ног. Карла смотрит с вызовом, наблюдая, как его темные глаза темнеют от возбуждения. «Тебя так легко завести», — говорит она, и Ноа мягко касается ее губ своими. Поцелуй получается нежным, почти трогательным. Большой палец без нажима кружит по белью, и Карла стонет: «Ноа-а-а». Имя так хорошо ложится на стон. Ткань становится мокрой, и Ноа представляет, как на том самом месте, чуть повыше входа, появляется темное влажное пятно. Ноа сжимает ткань в полоску, тянет наверх, чтобы она оказалась промеж губ и тесно прижалась к набухшему клитору. «Ах», — вздрагивает Карла и закусывает нижнюю губу, чтобы сдержать стон. Ноа натягивает полоску и отпускает, повторяет несколько раз, касается чувствительного места указательным, средним и безымянным, прижимает пальцы с силой, двигаясь вверх и вниз. Другой ладонью он упирается в стол. Его подбородок лежит на плече Карлы, он целует шею и шепчет, обжигая горячим возбужденным дыханием мочку уха: «Не сдерживайся».
Карла громко стонет его имя. Дрожь охватывает ее тело, она поджимает пальцы ног, запрокидывает голову и с облегчением дышит, уставившись в потолок. Ноа стягивает женское белье, отбрасывает в сторону. Карла обессилена, ее отрешенный, щенячий взгляд блуждает по лицу Ноа. Следом он снимает ее юбку, топ, расстегивает лиф. Красивая, тяжелая грудь ложится в ладонь, пальцы касаются твердого соска, он слегка сжимает его, и Карла снова стонет. «Пожалуйста, Ноа», — всхлипывает она, когда чувствует, как медленно скользит его член внутри. Девушка целует мужское плечо, и Ноа ощущает на коже горячие слезы, — «Я любила тебя, Ноа». Он входит до конца и замирает, зажмурившись от удовольствия, жаркого и скользкого, плавно двигается вперед и назад. Смазка мажет лобок, остается на волосах. Карла царапает его лопатки, и обручальное кольцо на безымянном пальце каленым железом касается спины. «Всегда любила. Люблю, люблю, люблю». Люблю, вторит она толчкам, и кровь стучит в ушах Ноа в такт словам.
Луна, встревоженная криками, покажется и тут же скроется за тучами, пряча в темноте два тела, сплетенных на узкой холостяцкой кровати. Комната наполнится вздохами и стонами, женскими признаниями и лающим, частым дыханием. Оба уснут под утро: изможденные, покрытые испариной, они, наконец, просто лягут на сырые от смазки, спермы и пота простыни. Едва закроют глаза, как раздастся стук в дверь.
Нет, даже не так. СТУК. Кто-то молотил по двери так, будто пытался выломать. Ноа равнодушно смотрит на Карлу. «Ты ведь соврала мне, так?» Карла сжимает губы, кивает и почти плачет. Конечно. Вчера она задушила совесть подушкой, прижала к душе раскаленное клеймо «Предатель», выжигая свою новую роль, — и вдруг на пороге встречает отказ. Унизительный. Мерзкий.
Ноа равнодушно смотрит на плачущую Карлу и думает о Перл. Элегантная, как тождество Эйлера. Он всегда представляет образ Перл в окружении роскошного золотого свечения — такого, как на портрете Адели Блох-Бауэр.
Он думает о ее русых волосах цвета меда, маленькой груди, сладких губах.
Ноа не любит геройствовать, но поднимается, натягивает белье и брюки и выходит в коридор. Его тело все еще горячее, измученное, на спине остались красные полосы от простыни, на лопатках — длинные следы от ногтей Карлы. Стук звучит уже где-то в висках, хотя, может, это всего лишь бьется сердце, бешено гоняя кровь на адреналине. Открывает дверь и предсказуемо получает кулаком в лицо. Боль обжигает ниже носа, в самые губы, верхняя рвется о зубы. Очки, слава богу, остаются целы. Сила удара отбрасывает Ноа к стене, он прижимает ладонь к окровавленному рту. Карла виснет на руке у Амира, когда тот снова заносит кулак и еще одним мощным движением ломает Ноа нос. Горячий алый водопад хлынул на голую мужскую грудь. Карла замахивается, отвешивает Амиру пощечину. Она кидает под ноги кольцо, кричит, что уезжает к сестре на побережье, и выбегает из квартиры, накидывая пальто на обнаженное тело. Амир бежит следом, и Ноа слышит топот на лестнице. Он сидит еще около часа, вытянув ноги и уперев затылок в стену, пока кровь не засохнет на шее красной тонкой корочкой. Ноа считался умным мальчиком и мог бы взвесить риски в ситуации неопределенности, чтобы избежать этой ситуации. Но Ноа не любил теорию вероятности.
Замороженные котлеты, вовремя приложенные к лицу, помогли снять отеки, а доктор — вправить нос. Правда, коллеги все равно заметили ободранные костяшки Амира и разбитые губы Ноа. От холода между этими двумя в офисе дышалось, а вода в кулере промерзла до основания бутыля. Ноа в пятый раз нажал кнопку перезагрузки компьютера. «Что-то с сетью», — пробормотал Джек, офис-менеджер, и вдруг громко спросил, так, чтобы слышал каждый в опен-спейсе: «Ребят, у всех фигня с компами?» Повышенный тон ввинчивался в мозг, как длинный самонарезающий винт, застревая в извилинах. Ноа сжал ладонями виски, пытаясь унять боль.
Двери лифта открылись, в офис ворвалась мелодия про гуляющих слонят.
Люди замолчали, уставившись в пустую кабинку.
Музыка звучала и звучала, нелепая, странная, жуткая.
Раздался скрежет, словно само здание содрогнулось, и тросы оборвались.
Но пока никто об этом не знает. Все скроллят еще работающий «Твиттер». Побережье смыло. Когда кто-то прочел твит вслух, Ноа поймал раненый взгляд Амира. Началась суматоха, люди принялись спасать технику. Парковку затопило, вода стремительно поднималась, захватывая этаж за этажом. Второй. Руководитель, перекрикивая панические возгласы, сообщила, что их эвакуируют с крыши. Четвертый. Люди бегут по лестницам, толкая друг друга, спасаясь от гибели. Седьмой. Ноа сидит на коленях под столом и пытается отсоединить блок питания, к которому, кажется, подключены все провода здания. Вода уже на этаже. Она ледяная. Мороз колючими когтями рвет позвоночник и пробирается к груди, к самому сердцу. Брюки намокли. Рука путается в черных шнурах, Ноа тянет, пытается встать, но системник упирается в стол. Тонкие провода впились в запястье до крови. Нужно вырвать их с другой стороны стола. «На помощь», — шепчет он, чувствуя воду коленями, — «Помогите, кто-нибудь».
Никого нет. В офисе никого нет.
Он опускает онемевшую руку, пытается сжать и разжать пальцы. Почему-то вспоминает, как ласкал Карлу. Она рискнула и хотя бы одну ночь провела счастливой. Был ли Ноа счастливым? Хотя бы миг? Хотя бы какой-то миг перед смертью. Он вспоминает каштановые волосы, размытый орнамент на хрупком плече. Зубы стучат, кожа покрылась мурашками.
Вода плещется, словно кто-то идет, и это странно.
Амир. Он смотрит с яростью, а Ноа — с удивлением. В какой-то момент он решает, что муж Карлы пришел его добить, но тот вдруг лезет под стол и вырывает провода из блока.
Здание эвакуируют на гуманитарную базу. Теперь все становится другим. Им приходится учиться обращаться с оружием, тянуть одну банку консервов на несколько дней и искать защиты. Ноа и Амир держатся вместе, но никогда не говорят о ней. Ноа понимал, что остался единственным напоминанием о ней. Горьким напоминанием о любви — и о предательстве тоже. Карла стала их общей болью, секретом, который оба похоронили под руинами прошлой жизни.
...там, где Амир был ужасным менеджером, а Ноа считался умным парнем.