Глава 2
Борис стоит за крыльцом кампуса, у стены из бледного кирпича. Здесь обычно курят студенты, и Борис немного отходит в сторону, чтобы не смущать. Дышит дымом, вдыхает с сыростью, ветер колет кожу в прорехах между рукавом пальто и перчатками, Борис машинально подтягивает кожаные перчатки, разглаживает каждый палец. В руках — томик Тургенева. Неисправимый западник, противник Достоевского; Борису не нравится Тургенев, ему не нравится здешняя зима — серая, как русский ноябрь. Ему не нравится здесь все, кроме Лэйн, не нравится авторский чай, плотное расписание, даже сигаретный дым красных Marlboro здесь противнее. Дверь открывается, выпуская стайку девушек, и Борис указательным пальцем сдвигает рукав на запястье, смотрит время. Ждет Анну: Анна не просто сестра Дмитрия — того, кто влюблен в Лэйн, не ее парня, нет, — Анна ее приятельница, очень близкая, которой позволено касаться плеча, которая может сплетничать о симпатичном преподавателе.
Чего стоит посмотреть ее расписание и подождать здесь? Немного холода. Немного времени. Меньше, чем потребовалось, чтобы пересечь океан. Борис скользит взглядом по входной двери. Чуть щурится от ветра и дыма и снова разглаживает перчатку, видит Анну — у нее в руках тоже книга, по обложке Борис узнает «Белые ночи» Достоевского. О, она тоже надеялась встретиться — случайно, чтобы он обратил внимание на книжку под мышкой.
Боже, думает Борис с отвращением, дай мне сил.
Он догоняет Анну, и та вскрикивает от испуга, Борис улыбается мягко и успокаивающе.
— «Белые ночи». Знаете, почему именно белые? — спрашивает, чуть склоняет голову, заглядывает в глаза, и Анна растерянно улыбается.
Борис прячет раздражение в стылом выдохе, мягкая улыбка приколочена гвоздями к коренным зубам.
— Белые ночи — это светлый мир грез, в котором находится главный герой, — они идут вместе, и Анна старается держаться ближе, — он живет во сне, в мечте, в надежде на любовь, которая не может быть настоящей. — Борис делает многозначительную паузу. — И в этом сне герой находит тепло, иллюзию взаимности.
Аня краснеет — острые скулы розовеют, при этом лицо остается бледным.
— Правда? Я удивлена, что Достоевский писал такие… — она замолкает, подбирая слова. — Красивые романы.
— Это одно из самых ранних его произведений. Но даже здесь — одиночество, тоска по недостижимому, невозможность быть с тем, кого любишь… — Борис усмехается символизму, — Виссарион Белинский, кстати, говорил о «Белых ночах» сдержанно. Он считал, что за изящным стилем скрывается бесплодная мечтательность, что герой не живет, а бродит по туманной грани фантазии и реальности.
Не говорить же Анечке, что Белинского разочаровали красивые романы? Анна останавливается, смотрит на Бориса снизу вверх сквозь толстое стекло очков, и у нее голубые льдистые глаза.
— Но, как мне кажется, именно в этом и прелесть повести, она показывает, как страшно можно любить, не имея права на любовь. — Борис аккуратно забирает у нее из рук Достоевского и вкладывает Тургенева. У него тихий, доверительный тон, — это рассказ «Ася». Догадаетесь, какое полное имя героини?
— Анна, — Анна не сводит голубых глаз с лица Бориса, и он смотрит в ответ голубыми глазами и едва заметно кивает.
— Анна, — повторяет он, — Анна рассказала брату о своих чувствах к пришлому и сделала их любовь невозможной. Почитайте.
Анна принимает томик с серьезным выражением, прячет книгу в сумку, и они, не сговариваясь, вместе направляются к студенческой кофейне. Борис подстраивается под короткий шаг, чуть сбавляет темп и, не глядя на Анну, произносит едва ли не с нежностью.
— Вы выглядите уставшей. Надеюсь, моя лекция не прибавила вам головной боли?
Я вижу тебя, я забочусь. Ты важна мне.
— Наоборот, — отвечает Анна, — слушала с интересом. Я прохладно отношусь к гуманитарным наукам, но вы меня заставили пойти в библиотеку.
Борис улыбается одобрительно. Анна продолжает:
— Я думала, что он про христианство пишет как про искупление… — отводит взгляд. Пытается казаться умной, но читала через строчку наверняка. — Ну, вот как Раскольников переживал из-за того, что убил…
— Раскольникова расстроило не убийство, — голос Бориса обретает твердость, они подходят к кафе, и он открывает дверь перед Анной, пропуская девушку внутрь. — Раскольников не мог пережить, что он тварь дрожащая — а не право имеющая отнять жизнь.
Кофейня встречает запахами обжаренного зерна, карамели и сладкой ванили. Рыжеволосый парень за кассой протирает стойку, приветственно кивает. Несколько студентов сидят у окон с ноутбуками, какая-то девушка смеется заливисто. Борис принимает пальто Анны, вешает на плечики, снимает следом свое, стягивает перчатки, быстрым движением пальцев поправляет небрежно уложенные волосы. Выбирает столик у стены, отодвигает Анне стул, садится напротив.
— У вас довольно острые замечания на семинарах. Вы много читаете вне программы?
Ты умная, ты видимая, я выделяю тебя среди других. Ты особенная.
Анна пожимает плечами — слишком неспециально. Она умеет читать между строк.
— Иногда. Это помогает отвлечься.
— Между нами, — Борис понижает голос, интонация становится более интимной, — я порой сомневаюсь, понимают ли меня студенты. Но когда вижу ваш взгляд, сомнения рассеиваются.
Мягкий и сладкий флирт, как зефир, и Анна краснеет мягко и сладко, как сахарная вата, розовая пудра темнит скулы. Борис слегка склоняет голову к плечу, рассматривая лицо Анны, и та отводит взгляд к окну, краснеет чуть сильнее, розовая нежность сменяется алыми пятнами. Борис отмечает контрастность румянца, считает секунды заплутавшего в лабиринтах легочной сети дыхания:
пальцы сжались на бумажном стаканчике,
выдох покатился по горлу вверх, и грудь, наконец, опустилась.
— Знаете, Анна, во мне, возможно, слишком много классической сдержанности, — Борис улыбается корректно, извиняясь, ловит вдох, девичья грудь поднимается. — Я не всегда умею говорить прямо, — выдох умер под языком, девять-десять, и она не дышит, — Но если бы я хотел провести вечер в хорошей компании, я бы хотел провести его именно с вами. Может быть, вы… — он протягивает открытую ладонь, заглядывает в глаза, — позволите записать мой номер в ваш телефон?
Анна улыбается смущенно, колеблется с секунду. Борис внимательно следит за пальцами, как она смахивает уведомление, как экран оживает под касанием, как Анна, посомневавшись, снимает блокировку. Он принимает смартфон с благодарной улыбкой, Анна уже в расфокусе, глаза смотрят за плечо — Кира поднимается почти горестно, с неестественной плавностью человека, который только ждал сигнала. Она подходит к их столику, и Борис с недоумением смотрит на нее. Анна — тоже.
— Извините, — голос застенчивый, тихий и тоненький, больше похоже на мышиный писк, — Ань, не поможешь мне…
Она наклоняется к самому уху, локон падает на щеку, поправляет, длинные пальцы чуть дрожат, ноготь царапает мочку. Шепот двигает губы, легкое дыхание касается виска Анны. Борису не нужно слушать: он знает — ситуация срочная и унизительно-женская, требующая сестринства, но такая, что в сумочке не найдешь и не протянешь, спрятав в ладошку, нужно обязательно идти. В уборную, минут на семь, желательно больше — например, расстегнулся бюстгальтер, Кира выпрямляется, Анна смотрит извиняюще и встает, телефон остается в руке, Борис открывает браузер.
Сколько всего мы храним в телефоне? Селфи, фото счетчиков, котов, незначительных, но почему-то важных моментов, пароли, переписки, воспоминания, раны на сердце. Вся жизнь — на ладони.
Анна хочет его себе. Это видно по глазам, по тому, как ищет взгляд, по томику «Белых ночей» в руке, по розовой пудре на скулах и тону голоса. Притяжение обернется сопротивлением, желание — обидой, потому что она слишком близко к Лэйн, потому что она точно увидит: он — в телефоне, и Лэйн смотрит в экран и улыбается, и этого допустить нельзя. Анна может сказать лишнее, и все, что лишнее, все, что стоит между ним и Лэйн, подлежит пересмотру. Сюжет не терпит лишних героев, иногда нужно вывести персонажа за сцену, иногда уравнение решается проще, если переменную просто вынести за скобки.
Пальцы движутся быстро, подбираются к менеджеру паролей, скроллят список, знакомая иконка, нужный сайт, логин — номер телефона, Борис жмет на значок глаза, и глаз смотрит прямо на пароль. Борис переписывает набор букв и цифр себе, нажимает «Добавить аккаунт». На смартфон Анны приходит СМС с кодом двухфакторной аутентификации — обнаружен вход на другом устройстве, обнаружена пара чатов в архиве с бывшими и пара фото Лэйн в нижнем белье.
Ликование взрывается и осыпается в костях, в самой сути, глубоко под мясом, не смеет стать наружным, опасть на губы улыбкой, потому что он искал не пароль, он искал Лэйн, искал и нашел, и теперь он весь нетерпение, потому что Лэйн стала ближе, стала сообщениями в его смартфоне, стала фотографиями в личке Анны. Борис удаляет со смартфона сообщения о входе с другого устройства, вбивает в контакты один из своих номеров — тот, которого нет ни в одном мессенджере.
Прощаясь, он отворачивается поспешно и равнодушно, точно не касался холодной щеки напоследок. Дыхание тает паром, воздух снаружи ледяной и прозрачный, как стекло, но Борис горит изнутри, он распахивает пальто и спешит на занятия. Стоит у кафедры, и телефон в кармане жжет бедро, Борис открывает методический материал, и буквы скачут по строчкам, складываясь в имя — лэйн, лэйН, лэЙН, лЭЙН, ЛЭЙН! Бланки с тестами дрожат от нетерпения в руках —
Можно ли найти искупление в любви?
Любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит?
Борис раздает листы и улыбается Анне особой улыбкой, и та расцветает, Кира слишком резко вздыхает и отворачивается, Борис равняется с ее партой — особая улыбка для Киры, и та вздрагивает испуганно.
Вечером Борис сидит в спальне напротив стола.
Успокоился, темп сердца — ме-е-е-е-едленный.
Лампа с теплым светом подсвечивает гладкую поверхность, блестящую настолько, что в ней отражается сосредоточенное лицо. На столе — ровно по центру — лежит ноутбук, справа — линейка и зажимы, под ними — идеальная стопка бумаг. Все идеально от и до: книги на полке отсортированы по алфавиту, кремы в ванной — выровнены по краю, как в аптечном шкафу. Пальто висит строго на плечиках, ботинки вычищены и стоят параллельно. Идеально все, кроме ее отсутствия. Физического, конечно, потому что мысли Лэйн где-то рядом: Борис отвечает на ее сообщение и возвращается в аккаунт Анны.
Вот переписка с Дмитрием — в закрепе маршрут вечерних пробежек, иногда они бегают вместе.
Братик с сестричкой, какая прелесть.
Вот Лэйн пишет Анне про Дмитрия — это пока, пока она еще не поняла, кто должен быть рядом.
Борис отсеивает взглядом пустое и бессмысленное, потому что важна только Лэйн. Вот пин-код карты, Борис кидает в избранное: сорок пять, два, три, девичий пальчик стучит по экрану, набирая слишком простую комбинацию циферок. Борис отводит взгляд в сторону, смотрит в окно — видит отражение синих, ничего не выражающих глаз.
Пин-код бесполезен без кодового слова, и его он пока не знает, но и это пока — это чтение между строк, игра в «Угадай, что хотел сказать автор», кодовое слово можно выловить из фраз, жестов, случайных взглядов, оно может быть кличкой плюшевого медведя, названием любимых духов, тенью из сна, может быть шуткой, которую она повторила трижды, словом, которое всегда пишет с большой буквы, рисунком в блокноте — именем.
Только еще недостает номера карты.
Борис набирает в поиске слово «карта», переходит на подсвеченное сообщение.
🟢 Аня: Не будем о грустном. Скинь номер карты, я тебе деньги переведу, которые одалживала 💸
Находит фото карточки, листает выше, пальцы замирают.
🟢 Аня: Ну что, как там моя родина? Не завела интрижку на просторах необъятной? 😉
🔵 Лэйн: Даже близко нет.
🟢 Аня: ЧТО, СОВСЕМ?? 😳
🟢 Аня: Ничего не было? Даже с Димой?
🔵 Лэйн: …
🟢 Аня: Черт возьми.
Невинна.
Стул падает с глухим стуком, перекатившись набок, как брошенная кость. Геометрия идеального порядка рушится, Борис вскакивает, в два шага оказывается у окна, распахивает створку, делает резкий объемный вдох, холодный воздух хлещет в легкие морозной рекой. Борис кладет ладонь на лоб, ерошит волосы, отворачивается, и ветер иголками бросается на затылок и спину.
Трепет. Восторг! Дыхание сбивается, Борис ходит по комнате как зверь, раз за разом касаясь ладонями подоконника, спинки стула, собственной груди, ищет и не находит точку опоры. Верил, поставил на божничку в угол и зажег свечку, и все остальное — кощунство, все остальное — ересь, не опоздал, пришел вовремя, станет первым и последним, кровь пульсирует в висках, дрожащих пальцах и горле, восторг, трепет!
Нужно всего-то забраться под кожу, встать между миром и сердцем, сделаться фильтром, линзой, чтобы нуждалась только в его глазах, чтобы сверстники показались серостью, пылью на фоне него — живого и горящего, я не такой, как они, и ты такая, как я — смотри, покажу, как можно увидеть, почувствовать и молчать. Сверстники хотят тела, я сожру душу, Борис берет телефон так, что белеют костяшки. Отодвину всех так далеко, что, даже если вечность будут бежать, — не догонят.
Палец касается иконки с именем, голосовые, стикеры, смайлы, фото — в нижнем белье из примерочной. Борис закрывает глаза и слишком быстро гасит экран. Изображение жжет сетчатку, дрожит под веками. Острые коленки и белизна стройных ног, белая полоска трусиков и косточка на бедре, плоский живот, аккуратная грудь, розовые ареолы под ажурным кружевом, волосы на плечах — и это невыносимо. Качает головой, прогоняя образ, но она перед глазами и в голове, она зудит под кожей и ноет где-то у нижних кубиков пресса. Это не вынести: шепот на выдохе в ямочку у ключиц, ладонь сжата на белом горле, большой палец следит за линией челюсти — по подбородку, сминает губы, пальцы другой считают тонкие кости ребер — один-два-три, — по ажурному кружеву, сминают грудь, зажимают мягкий сосок, мурашки шеи чувствует языком, ведет ртом горячим по бледной коже — помилуй боже! Хочется в плечо уткнуться, в волосы, поцеловать в макушку, в лоб, упасть на колени, прижаться щекой к бедру, шептать «моя» и глядеть в глаза — потеряться во взгляде и быть забытым.
Свечка дрожит от дыхания на божничке, любовь больше, чем откровение, шепот сакральнее литургии, кожа под пальцами — строчки писания, каждая родинка — тайный знак, сердце поет колокольным звоном, и ласка его — исповедь и служение, и в ней все — и спасение и мучение. На коленях стоит, как грешник, склоняется губами к плоти, как склоняются ртом к иконе, кожа на языке — просфора и прохлада лжицы, красная кровь кагора стекает в горло. Таинство пахнет ладаном и грехом, она невинна и без греха, а он псалмы поет о жажде и голоде, и вера испорочена, извращена; совращена исповедь — повод к колену прижаться лбом, губами прижаться к лону, в шею сорваться шепотом, рвать поцелуй до крови. Борис закроет ее от мира, от света, от чужих рук, от чужих губ, и останется только он-она — и тень алтаря.
Серебряный крестик огнем прожигает грудь, тонкая нитка душит, Борис сдирает удавку с шеи. Пусть грех, пусть ересь, анафема — пусть! Не искупление вера, вера — путь из страданий, босиком по стеклянной крошке, и отсюда и навсегда молитва теперь одна — во имя Лэйн, ее кожи и дрожи, ее костей и святых мощей.
В погасшем экране — отражение глаз: блестящих от лихорадки, свет плывет в зрачках, губы подрагивают, грудь вздымается тяжело. Он чувствует жар под кожей, в мышцах вспыхивают угли, с каждым ударом пульса всполох сжигает жилы. Страшное слово «хочется» вторит ударам сердца: хочется стать перчаткой и коснуться пальчиков, стать резинкой трусиков на бедре, капелькой пота в ямочке у ключиц, хочется быть с ней: под ней, над ней, в ней.
Если сейчас коснуться себя — это уже кончина, но и не коснуться — уже погибель. Борис сжимает спинку стула до побелевших костяшек и отводит взгляд, он даже подростком не знал мастурбации, всегда были девушки — больше, чем пальцев обеих рук. На бледных щеках пляшут костры стыда, и Борис кладет ладонь на лоб — не болен ли? Не сошел с ума?
Болен, сошел с ума, в ванной, может, не так стыдно, там, может, обнаженным можно.
Холодный кафель под босыми ногами трезвит, Борис запирает дверь и опирается на раковину, поднимает глаза на зеркало и не видит себя: там существо, сожженное жаждой, зрачки затопили радужку, высохшие губы потрескались и припухли, на шее пульсирует толстая синяя вена.
Кран открыт, и вода стекает тоненько вдоль ключиц, по твердой груди, животу и бедрам, ласкает, как чужие ладони, капли бьются о плечи, катятся вдоль позвонков, задерживаются в ямке у поясницы. Борис откидывает голову, и вода смывает с лица вину. Что с того, если сделает это раз? В первый раз… Как он сделает это с Лэйн?
Борис прикрывает глаза, и ладони ложатся на талию — на ней ничего, кроме комплекта белья, невинного, белого, как на фото, он наклоняется за поцелуем, прижимает к себе, прижимает к стене. Пальцы — под подбородок, заставляя поднять лицо, язык мягкий и поцелуй мокрый, Борис утыкается лицом в плечо, шепчет в кожу.
— Обожаю, я тебя обожаю, хочу поцелуй — поцелуй еще, — голос хриплый, низкий, он выдыхает: — Много поцелуев…
Лэйн затылком упрется в стену, откроет шею — тонкую, уязвимую, сожми до хрипа, зажми в ней стон; Борис сжимает ладонь, ведет от головки к основанию, задевает уздечку пальцами, свободной рукой упирается в плитку. Лэйн встает на носочки, разводит ноги, Лэйн кусается, скулит в рот, и Борис падает на колени, как грешник перед святыней, ластовицу отводит в сторону, и мокрые губы — между мокрых губ, язык скользит плашмя снизу вверх, напряженный кончик встает на клитор, коротко движется вверх и вниз, обводит кругом и ласкает с боков, и он ласкает себя, сжимает ладонь крепче, движется вверх и вниз — быстрее и интенсивнее. Хватает и пары минут, и Борис ослабляет руку, нужно еще потерпеть, еще столько всего можно представить, но женские пальчики тянут пшеничные пряди, заставляя смотреть в глаза — ни дым, ни вода, — и горячая сперма брызжет на плитку, короткое «ах» взрывается пульсом, ресницы намокли, дрожат — дрожат бедра, дрожат тени от лампы, дрожит сердце, гоняя кровь.
Борис выходит из ванной — полотенце на бедрах, капли воды на плечах, подходит к столу. Окно распахнуто, и комната стылая, мурашки бегут по коже, но от Лэйн есть три сообщения, и сначала — смартфон. Борис улыбается, слабо и слишком мягко — тепло остывающего костра. Он чувствует себя мальчиком, застигнутым за запретным, но нет стыда, и он сделал бы это снова, сделал бы больше, это служение и причастие, хлеб пресный и вино сладкое.
Борис отвечает Лэйн, берет телефон за край и стучит по подбородку задумчиво. Но ведь и святая должна склониться, она тоже должна поверить
Должен стать не только жрецом, но и идолом, склонить невинную к алтарю, заставить замереть в ожидании рук, заставить вымолить имя
и послужить — ему и только ему.
Борис проверяет чаты: завтра Лэйн ждет неприятный сюрприз, сотни сообщений, уведомления разрывают смартфон. Но она, видимо, в чате с ним — несколько часов на сон, и они снова списываются.
🖤: это как ржавчина внутри, знаешь? Не болит, но вдыхаешь, и она сыпется внутрь жесткой крошкой, падает в легкие, и в груди режет.
Борис смотрит на эмоджи черного сердца, и свое — красное от крови, — замирает.
+1 (415) 555-0198: Понимаю. Тоска. Черная. В черном сердце.
🖤: Да… И этой тоски есть имя. Я не произношу его, не могу.
Может быть, кодовое слово — имя твоей тоски? Уголки губ поднимаются. Если он угадал, то имя — не только ключ к банковскому счету, это пароль к маленькому живому сердечку.
🖤: Я похоронила его. Мысленно. Сейчас только не смейся, ладно?
Борис видит Лэйн в черной траурной косынке у покосившегося креста, и он на коленях стоит, как грешник, склоняется губами к плоти, как склоняются ртом к иконе, — горечь ладана, растертая на зубах.
+1 (415) 555-0198: Клянусь на иконе.
🖤: Я ставлю крест, настоящий, деревянный, как на куполе старой русской церкви. Скошенный как надо. Иконы пахнут ладаном, и я в черной косынке. Под крестом — живой человек, которого мне пришлось убить. В себе. И я забываю его с каждой горсточкой земли.
Борис выдыхает. Поднимается на кровати, смотрит на сообщение, вчитывается, идет ва-банк.
+1 (415) 555-0198: Это ведь странно, ты знаешь? Вы должны быть вместе.
🖤: Печатает…
🖤: Печатает…
Борис одевается, поправляет воротничок рубашки, смотрит в зеркало, косит глазами на смартфон. Конечно, Лэйн, не отвечаешь — у тебя
Занятие только после обеда, но нетерпение гонит из дома прочь. Борис выходит заранее, как всегда, он пунктуален — сегодня даже с избытком. По пути в кампус покупает тот самый авторский чай — в этот раз с мятой, но тоже приторный и противный. В коридоре пахнет чужими парфюмами, сигаретами, Борис ищет ее глазами. Телефон вибрирует в кармане.
🖤: Ты тоже слышал?
Ох, дай мне минутку, Лэйн, мне бы прочесть меж строк: гнев, ненависть, смирение?
+1 (415) 555-0198: Не буду делать вид, что нет.
Нестрашно, ведь я на твоей стороне.
+1 (415) 555-0198: Но и делать вид, что мне это важно, я не буду.
+1 (415) 555-0198: Ты — не та, кто должен вписываться.
+1 (415) 555-0198: Таких люди будут пытаться «вписать» насильно — насмешками или угрозами. Нестрашно.
+1 (415) 555-0198: Что тебе помогает отвлечься?
Молчание затягивается, Борис осматривается и не находит ее. Идет дальше к аудитории — приходит ответ, и Борис снова замирает посреди коридора.
🖤: Только не смейся.
+1 (415) 555-0198: А когда я смеялся? Разве не в этом прелесть нашей беседы? Ты можешь написать все что угодно.
Прелесть беседы. Борис отправляет сообщение, вчитывается, хочется ударить себя по лбу ладонью — студент это пишет или ты, Борис?
🖤: Шопинг. Нравится подбирать цвета, ткани. То, как они сочетаются между собой. Даже если ничего не покупаю — просто меряю.
Выдох с облегчением. Не заметила.
+1 (415) 555-0198: Поедешь прямо сейчас?
— Эй, Лэйн! — впереди раздается голос студента, Яна. — Я бы тебя научил. Наглядно.
Борис оборачивается, смотрит за сценой, делает шаг вперед, брови сведены к переносице.
— Не трогай ее. Мы же не хотим, чтобы краснокнижные экземпляры исчезали.
Смех звучит со всех сторон, взгляд Бориса становится жестче. Лэйн разворачивается, резко поднимает руки с выставленными средними пальцами, замирает. Каин приподнимает брови.
— Видишь, Ян, даже теперь монашки с характером.
Борис склоняет голову чуть к плечу, рассматривает Яна. Высокий, громкий, слишком свободный — долговязый, развязный. Тот ухмыляется в ответ, кладет сигарету за ухо.
— Осторожнее с этими пальцами, Лэйн. У меня они тоже есть, и я знаю более взрослое их применение.
Я бы тебя научил, как обращаться с девушками.
Начал с пальцев — сломал бы каждый. Взял бы за горло — и вдавил в стену, чтобы эта мерзость про наглядность застряла в глотке, встала костью, чтобы слово «прости» вылетело с кровью.
Лэйн разворачивается так резко, что не замечает Бориса и врезается в его грудь. Он с трудом удерживает стакан с чаем, немного кипятка выплескивается на пол и ботинки, телефон падает рядом, она поднимает глаза — ни дым, ни вода.
Рука тянется к плечу сама, он хочет поправить лямку сумки, но Лэйн не отвечает, обходит кругом и идет прочь.
Борис бросает взгляд на Яна, когда проходит мимо.
До занятий где-то час или два, Борис прикладывает ключ, дверь аудитории открывается. Можно поспать, как студент, положив голову на руки: Лэйн еще не оказалась в его постели, а уже лишает сна — и эта мысль заставляет чуть приободриться. Он запускает компьютер, пододвигает ближе стопку с ответами на тест.
Уведомление в шторке заставляет схватить телефон.
🖤: Что мужчины думают о том, чтобы... стать первым?
Выдох умирает в легких, не достигнув рта.
+1 (415) 555-0198: Ты правда хочешь, чтобы я начал фантазировать, представляя, что я у тебя первый?
Слишком поздно, Лэйн. Ты правда хочешь, чтобы я начал фантазировать здесь, в аудитории, во время проверки заданий? Короткий взгляд на камеру в углу, она подмигивает красным огоньком.
🖤: нет.
🖤: это был гипотетический вопрос.
+1 (415) 555-0198: Жаль.
Берет в руки лист с ответами, академические и формальные вопросы теста вдруг обрели конкретную направленность.
В чем истинная трагедия Ставрогина?
а) В участии в политическом заговоре
б) В неспособности к искреннему чувству ☑ Да
в) Во влиянии на слабовольных людей
Чего заслуживает тот, кто любит вопреки всему?
Звук уведомления заставляет вздрогнуть.
🖤: [вложение]
Юбка с высокой талией, черный топ с тонкими бретелями — нет, это не Лэйн, эти тряпки хочется снять.
Снять и оставить в одном белье. Вжаться лицом в шею, кусать кожу, шептать в ключицы: люблю, обожаю, хочу поцелуев, много поцелуев, я тебя обожаю....
+1 (415) 555-0198: Ты все же хочешь, чтобы я начал фантазировать?
🖤: брать?
А что, можешь прислать еще фото? Много фото. И поцелуи. Много поцелуев.
+1 (415) 555-0198: Может, примеришь что-то другое?
Борис снова возвращается к тестам, кладет телефон поближе. Фото — она в пальто цвета хаки. Взрослая. Отстраненная. Недосягаемая. Даже лицо будто немного другое. Старше.
+1 (415) 555-0198: Выглядишь старше.
🖤: ты ведь просто хотел на меня посмотреть?
+1 (415) 555-0198: Может быть.
Хочу еще фото. Он сидит в тишине, в тисках между звуками уведомлений, экран гаснет, и сообщений нет. Минуты проходят, и сообщений нет, Борис откладывает тесты, и сообщений нет.
Еще одно фото, одно слово, одну строку, один стикер, запиши голосовое, сними видеосообщение. Ведь если молчишь — значит, говоришь, просто не со мной. Хочу знать, где ты, с кем ты, почему не со мной, почему молчишь, с кем молчишь, хочу забраться под кожу, протиснуться между ребер, спрятаться в сердце — носи как крест.
+1 (415) 555-0198: Долго молчишь.
Вчерашнее фото вспышкой перед глазами — белая нежная кожа, белое и нежное белье, он бы зубами стянул резинку, нитку за ниткой распустил кружева.
+1 (415) 555-0198: Ты в отделе нижнего белья, так ведь?
Скажи «Да», пришли фото, и я тут же приеду, я возьму тебя в примерочной, встану на колени, стану служить, стану лизать, пока ты задыхаешься от стонов и жмешься голой спиной к прохладному зеркалу.
Опускает голову, смотрит с секунду в камеру.
Нет, это все не Лэйн. Топ и бретельки, пальто цвета хаки, Лэйн не про вызывающую вульгарность, не про напускную уверенность, не про кукольную улыбку, она про случайный зайчик света на серой стене, трепет мокрых ресниц после слез, белые пальцы, сжимающие карандаш, горечь ладана, ветер в волосах, про безмолвное, неуловимое.
🖤: [вложение]
Мятый свитер, джинсы с порванной шлевкой, кеды с серой подошвой.
🖤: брать?
Борис коротко смотрит в камеру и давит желание приложиться губами к экрану.
+1 (415) 555-0198: Ты неотразима. Бери.