Логово
Я пыталась сфокусировать взгляд на носу Дино. Он смотрел куда-то повыше глаз, сосредоточенно поджав губы. Несмотря на местную анестезию, лоб странно пощипывало. По спине пробежал неприятный холодок, когда Дино поднес к моему лицу выгнутую, как полумесяц, иглу.
Выше излома брови, почти у линии волос, краснела рана — длиной с фалангу пальца и шириной с провод для зарядки. Но, наверное, довольно глубокая: помню кровь на смартфоне. Думала, что с разодранных рук, но это накапало со лба — струйки бежали по носу.
Раковина дома выглядит так, словно в ней кого-то прирезали, повсюду багровые разводы и темно-бордовые пятна от капель. Я умылась не до конца, какая-то часть застыла коричневой коркой на лице и осталась на подушке.
В процедурной громко и надоедливо жужжал небольшой телевизор, как ленивая муха, мешающая дневному сну. Я скосила глаза на экран.
Винчесто встретился с губернатором штата и передал обращения жителей Скайленда. Шепфа важно покивал головой и обещал к каждому отнестись с особым вниманием. Молодая репортерша берет интервью и тычет микрофоном в лицо Винчесто.
Он сводит орлиные брови, пытаясь расслышать вопрос. Что-то острое, про маму — она имеет право вето на каждое решение Совета, занимается распределением бюджета и фактически назначает людей на посты. Доволен ли Совет, что вся власть сосредоточена в руках мэра? Винчесто ухмыляется, как злодей. Демонический прищур добавляет ухмылке преступных оттенков.
Я перевела взгляд на растение в горшке.
Дино обработал шов, приложил квадратик с какой-то мазью и закрепил его розовой полоской с Хеллоу Китти.
— Дарю, — он положил в мою ладонь катушку пластыря. — Мажь любым антисептиком примерно семь дней. Нити рассосутся в течение месяца, но останется небольшой шрамик.
Шрамик. Я улыбнулась, это вызвало громовой взрыв в мозге. Голова трещала то ли от удара, то ли от похмелья. Хотя, кажется, стало сильно лучше. Серьезно полегчало после коньяка с кофе. Но антисептик пахнет спиртом, и меня мутит.
Память словно отшибло, вчерашнюю ночь подтерли ластиком. В такие моменты включается автопилот с минимальной программой «добраться до кровати и постараться не убиться о диван и стулья». Утром я обнаружила стакан с водой на полу и раковину в крови.
Проснувшись, первым делом удаляю историю поездок в приложении для заказа такси. Я заполнена до краев похмельем и чувством вины. Хочется вечность лежать в кровати и никогда никуда не идти.
Каждое такое утро я клянусь себе, что это последний раз, и это помогает начать жить. Вчера я накосячила, верно? Но сегодня я уже другой человек. Который больше никогда пить не будет.
Стыд обжигает щеки и заставляет жмуриться от отвращения каждый раз, когда вспоминаю, как меня забрали с остановки. Я не помню, кто это сделал, и не хочу знать. Надеюсь, я никогда в жизни не встречу этого человека.
«Вам нужно куда-нибудь сегодня до занятий?»
На экране замелькали, меняясь, буквы.
«Да. Встретимся на парковке супермаркета через час. Составь мне компанию на прогулку»
— Дино, — я набрала побольше воздуха в легкие и отложила смартфон, — можно тебя попросить об одолжении?
Мужчина замер, снимая перчатки, и с осторожным недоверием посмотрел на меня.
— Ты можешь брать кровь у отцов мальчиков от девяти до двенадцати лет?
Дино поднял брови так высоко, что они могли просто взмахнуть концами и улететь с его лица.
Он покрутил указательным пальцем у уха:
— Я ослышался. Ты сказала: «Дорогой друг, ты должен нарушить закон и плюнуть на врачебную этику»? Вики, как ты себе это представляешь? Я детский хирург.
Последние два слова он произнес с таким ударением, что наклонил голову вперед. Я помялась еще немного.
— А ты можешь… хранить детскую кровь? Не всех, только мальчиков.
Я смотрела на Дино с надеждой. Наверное, совсем скоро сломаюсь и я. У нас есть материал для сравнения. Мы могли бы сузить круг подозреваемых. Искать не среди пятидесяти тысяч мужчин, а среди пяти.
Мими уже занялась этим. Поздно скрываться и пытаться набрать материала тайно.
Дино приблизился. Он знал, чьи тела привозят на экспертизу в местный морг.
— Вики, я доктор, а не граф Дракула. Ты хочешь знать степень родства, верно? Но боишься спугнуть преступника, так? Вики... Оставь это официальному расследованию, хорошо?
Он взял меня за руки и заглянул в глаза.
— Я вижу, как ты разрушаешь себя. Умоляю тебя, Вики. Оставь это. Бросай пить, пойди к хорошему психологу. Твоя погоня за этим человеком… Это уже одержимость.
Мои пальцы затряслись, Дино крепче сжал ладони. Сердце бешено колотилось, я почти шептала, доверяя самую страшную свою тайну.
— Я хочу спасти хотя бы одного ребенка, Дино. Какая разница как, если я избавлю от страданий хотя бы одного ребенка?
Голубые глаза Дино смотрели на меня обеспокоенно.
Это все абстинентный синдром. Дрожь в руках, кровь, фонтанирующая в висках, сердце, задыхающееся от адреналина. Резко подскочило давление из-за запаха антисептика.
Я не должна поддаваться эмоциям.
Стоял холодный обеденный час. Утром прошел сильный ливень, оставив тусклую серую хмарь. Мир стал черно-белым, как в немом кино. Морось то ослабевала, то усиливалась. В лужах отражалось невысокое и цветное здание детской больницы. Отражение рябило от редких капель.
Я покрепче закуталась в пальто, прикрыла воротником подбородок и вышла за ворота. До супермаркета примерно пятнадцать минут пешком. Ноги совсем отвыкли от ходьбы. Улицы опустели. Редкие прохожие, как и я, быстро шагали, стараясь поскорее оказаться в помещении, подальше от дождя. Легкие капли наперегонки бежали по стеклам витрин. В одной отразилась я — темные волосы намокли и висели сосульками, синие губы подрагивали от холода.
Черт, я так скучала по теплому «Бьюику».
Оранжевая бутылочка беспокойно перекатывалась с боку на бок от монотонного движения ленты. Я достала карту и привычно занесла над терминалом. Мартин даже не посмотрел на меня; он уставился прямо перед собой взглядом, полным беспокойных мыслей.
Мужчина испуганно вздрогнул от неожиданности. Равнодушно пожал плечами, пробил газировку, его глаза снова вернулись к точке где-то в полу. Я побоялась спрашивать, что произошло. Иногда игнорирование лучше назойливого участия. Я посмотрела на Мартина с тем же пониманием, с каким он глядел на мои алкогольные покупки, и попрощалась.
Мальбонте ждет на парковке. Он стоит, упершись поясницей о решетку радиатора, скрестив ноги, и смотрит на меня. Мимо торопятся люди, медленно проплывают автомобили, закрывая меня от его взгляда. Но машина проезжает, и я понимаю, что он не сводил своих чертовских черных глаз с места, где была я.
На нем пальто до середины бедра с открытым воротом. В узком горле водолазки видна красивая шея. Намокшие волосы убраны назад. Парень улыбается — приветливо и почти ласково. Я люблю его хорошее настроение, когда он показывает себя особенно добрым, неискалеченным. Люблю, когда надевает эту черную водолазку и строгие брюки со стрелкой. Я называю такой образ «костюмом хорошего мальчика», и Мальбонте это забавляет, его настроение расходится еще больше.
— Здравствуй, Мальбонте. Заедем ко мне? Мне нужно прихватить одежду для школы, не уверена, что успеем на обратном пути.
Мальбонте кивает. Он не задает вопросов об адресе, не спрашивает дорогу. Едем в напряженном молчании. Дворник гоняет по стеклу воду, тихо шипит радио. Оба тянемся к сенсору, чтобы отключить приемник, пальцы соприкасаются всего на миг. Чувствую холод его кожи — как прикосновение горящей спички. Мальбонте с секунду смотрит на экран и бросает беглый взгляд на мое побледневшее до смерти лицо.
Ему едва восемнадцать. Он мой студент. Он мой ученик. Он мой… Улицы, ровные и прямые настолько, будто кто-то вычерчивал их по линеечке, приводят нас к дому.
Вспоминаю залитую кровью раковину, брошенную в коридоре верхнюю одежду, стулья, лежащие на спинке и опрокинутые табуреты. Я прошу Мальбонте подождать в машине. Забегаю на этаж, открываю газводу, опустошаю бутылку в десяток больших глотков и бросаю в мусоропровод.
Нужно просто закинуть в сумку юбку карандаш и блузу, так, чтобы одежда не помялась. Вниз — «лодочки» на невысоком каблуке. Пара шпилек, чтобы убрать влажные волосы. В Парадиз высокие требования к внешнему виду преподавателей.
Я замираю, когда хлопает входная дверь.
Он стоит, выставив перед собой ладони, вымазанные в чем-то черном. Кажется, ему пора менять масло в двигателе.
— Проверил масло… Я могу воспользоваться вашей ванной комнатой?
В его взгляде нет и намеков на наивность. Он игнорирует бардак вокруг, намеренно не замечая брошенных вещей и капель крови, стоит, подняв руки, словно готовясь сдаться. Я могу отправить его на кухню.
— У меня есть влажные салфетки. Поделиться?
Конечно, черт возьми, мне не хотелось бы, чтобы он видел этот кошмар. Не хотелось бы лишних вопросов.
Я заглядываю в ванную первая. Господи, здесь действительно словно свинью резали. На полу — темные пятна, на зеркале — кровавые отпечатки, в раковине — багровые от высохшей крови салфетки. Повсюду красные разводы.
В ванне валяются упавшие флаконы шампуней, гелей для тела и кремов. Наверное, я пыталась вымыться, но уронила банки.
Прислоняюсь к дверному косяку спиной и приглашаю рукой войти. Мальбонте встает напротив меня и слегка наклоняет голову, чтобы взглянуть на меня, и вдруг проводит большим пальцем по пластырю.
В проеме так тесно, что даже дышится с трудом. Он нависает надо мной, как гора, закрывая свет. Я начинаю дышать чуть чаще, чувствую, как слабое дыхание вырывается из приоткрытых губ.
Мне тяжело от его близости. В этом есть что-то недружелюбное, агрессивное. На каком-то низком, интуитивном, едва уловимом уровне чувствуется ледяная, контролируемая ярость, которая маскируется под теплые улыбочки и ласковые словечки.
Страшно представить, каким распутным, порочным может быть наш физический контакт.
Надеюсь, он не сможет прочитать мысли в моих глазах. Я опускаю голову, пряча взгляд. Мальбонте проходит глубже. Журчит вода. Кровь, конечно, его не пугает. Некстати вспоминаю то домашнее задание, и холодок бежит по позвоночнику.
Лезвием отделил голову от тела… Пилить шею ножом для хлеба, потому что топор увязает в жире…
Наши взгляды пересекаются. Мой — настороженный и испуганный, его — серьезный и пугающий. Мне хочется разрядить обстановку, превратить все в шутку.
— Сразу вспоминается твое первое домашнее задание, да? Такое… детальное.
Кажется, делаю только хуже. Это неловко. Мне стоит объяснить, что произошло, но, думаю, Мальбонте догадался и сам — связать обстановку и пластырь на лбу проще простого. Мальбонте встряхивает руками и тянется к белоснежному полотенцу в бурых пятнах. Сейчас он совсем другой: собранный, жесткий и не по годам взрослый; словно и не было никогда этого умиленного, доброго мальчика, который глядит телячьим взглядом.
— Если отбросить мораль и эмоции, то убийство ничем не отличается от разделки мяса для барбекю.
Вспоминаю серое тельце в оранжевом чемодане для инструментов. Почерневшие ножки — ступня едва доросла до размера моей ладони. Мокрые волосы, прилипшие к детскому лбу.
Поднимаю на Мальбонте тяжелый взгляд.
Мальбонте снова встает напротив, поднимает мой подбородок указательным пальцем и заставляет смотреть в безрассветные глаза. Какое-то время он молчит. Я отвожу взгляд и вижу, как грозно двигаются напряженные скулы, слышу сердитое дыхание.
Я знаю, о чем он думает, и что хочет сказать. И я в ужасе. Чувствую себя птицей, которую заперли в клетку; я бьюсь о прутья, но их невозможно сломать.
— Я видел маму. Она лежала лицом вниз в луже своей крови. Вы тоже видели, — Мальбонте притворно-ласково гладит меня по щеке. — Тело — это просто мясо, хрящи и жилы.
Что я сделала мальчиком, который цеплялся за штанины маленькими ручонками и умолял защитить его? Ему так страшно.
Мама сказала: «Мы не дадим его в обиду».
Я наклоняюсь к шестилетнему Мальбонте, прошу довериться и обещаю, что не дам его в обиду.
Мальбонте уходит, и я слышу, как хлопает входная дверь. На грудь словно кто-то поставил гирю. Скоро она сломает ребра, провалится вниз и раздавит легкие.
Опомнившись, быстро собираюсь, хватаю сумку и почти выбегаю из квартиры. Мальбонте уже ждет в машине. Он по-джентльменски открывает дверь и радостно улыбается — искренне, не по-театральному наигранно или притворно.
В дороге он интересуется, где я ударилась; болит ли рана; как долго ходить со швом; почему пластырь — розовый. Делает это с участием и заботой. Я прижимаюсь здоровой половиной лба к пассажирскому окну, стараюсь не смотреть на Мальбонте и отвечаю односложно.
Что настоящего в Мальбонте? Какой он настоящий? Или это все — добрый подросток и жестокий мужчина — и есть Мальбонте?
Останавливаемся в пригородной кофейне. Здесь подают простейшие сладости и сто разновидностей кофе. Мальбонте всегда заказывает раф с соленой карамелью и шарлотку с мороженым. Это было первым, что он попробовал не из больничной еды.
В день, когда я узнала об этом, я напилась до беспамятства.
Мне никогда не избавиться от болезненного чувства вины, не выкупить эти двенадцать лет у Бога или Сатаны, пальчиком не перевести стрелки часов назад.
Официантка добавляет в заказ раф с соленой карамелью и шарлотку с мороженым. Мне хочется утопить этот день в спирте. Я стыдливо называю заказ:
— Карахильо, пожалуйста. Покрепче.
Отворачиваюсь к окну, чувствуя щекой прожигающий взгляд. Отсюда видны огромные темно-зеленые листья папоротника, влажный синий мох на огромных сосновых стволах. Лес начинается сразу за парковкой. В глубине белеет молочный туман.
Это просто кофе и хороший бренди, а не бутылка коньяка.
Я брошу сама, когда захочу. Может быть, сегодня с утра я и наобещала Богу и черту, что вчера был 100% последний раз.
Просто сегодня точно не тот день.
Брошу, когда закончится это все. Брошу, когда смогу напоить мою совесть допьяна.
Мальбонте опускает глаза в стол. Этот виноватый взгляд вызывает во мне столько жгучего, позорного стыда, что я едва не плачу. Мне хочется видеть его счастливым. Во мне что-то разбивается, когда Мальбонте разочарован или грустен.
Я кладу ладонь поверх его, сжимаю и слегка наклоняю голову, пытаясь заглянуть ему в лицо.
Мальбонте мягко и исчерпывающе улыбается. Он накрывает мою руку и большим пальцем поглаживает выступающую косточку на запястье. Это очень интимно и почти любовно, но если вытащу руку из этого безжалостного капкана, то снова раню Мальбонте. Его голос тоскливый и даже немного жалостливый.
— Все в порядке. Мне не с кем было общаться. У меня проблемы с социализацией. Я не умею говорить тактично.
Каждый раз, когда я узнаю что-то из его прошлого, мне хочется утопиться или выстрелить себе в лицо из ружья.
— А в школе? Кажется, ты хорошо… У тебя есть…
Я пытаюсь подобрать правильные слова. Наверное, некорректно использовать «друзья». Приятели? Ты хорошо общаешься с однокурсниками? У тебя есть кому звонить, когда тебе грустно? Мальбонте отвечает понуро и с неохотой:
— Да, есть подружка на курс старше, Лилу.
Подружка. Почему-то это слово смешит. Словно мы оба оказались в детском саду.
Я знаю Лилу. Это высокая статная блондинка, похожая на куклу Барби. Староста группы, одна из тех, кто попал в Парадиз благодаря уму.
— А у меня дружок с этого курса. Астр.
Не выпуская моей руки, Мальбонте прижимается к столу и заговорщицким шепотом спрашивает:
— Так все-таки вы в отношениях?
Он играет. Он знает, что я отвечу. Маленький подлец манипулирует мной, как марионеткой, заставляя произносить нужные ему слова. Я смотрю на него так, будто впервые вижу.
Он словно взял меня за руку и ведет к чему-то. И я иду за ним, как околдованная. Осознанно или нет, но он чувствует, на какие кнопки нажать, чтобы получить необходимые эмоции. Эмоции провоцируют открывать рот и говорить то, что Мальбонте хочет слышать.
— Нет, Астр еще ребенок. Просто изо всех сил старается привлечь мое внимание.
Астр старше Мальбонте. Он отпускает мою ладонь, выпрямляется и смотрит серьезно, без искусственного кокетства, по-недоброму поджав губы.
— Парень Лилу вашего возраста. Вам нечего бояться пересудов.
Мы говорим не про Астра, Лилу и ее парня.
Официантка приносит заказ. Я пью с удовольствием, блаженствуя от каждой капли крепкого кофе и алкоголя. Мальбонте недолго и с неохотой ковыряет шарлотку, размазывая по яблокам мороженое, и бросает вилку на стол.
Он злится на слова про Астра, при этом ведет себя, как изнеженный ребенок, которому не дали конфету.
Мальбонте оплачивает счет и оставляет щедрые чаевые.
Мы снова на трассе, я снова прижимаюсь лбом к запотевшему стеклу. Мальбонте спрашивает, куда мы едем, и я просто пожимаю плечами. Возможно, никакой прогулки сегодня и не случится, если не найдем нужный лес. Тогда Мальбонте ставит вопрос иначе:
— Охотимся. Можно искать зверя, его следы, растерзанную добычу. А можно найти логово, куда он всегда возвращается. — Я повернула голову к Мальбонте и встретилась с его взглядом. — Ты ведь тоже начал с этого.
Дальше ехали в тишине. Мальбонте игнорировал незаданный вопрос про мое логово, а я не стала настаивать.
Я выбрала путь наугад — тот, где еще не была. Лес манит и тревожит. Вот едва приметная развилка, грунтовая дорога внутрь прикрыта огромными ветвистыми еловыми лапами. Прошу Мальбонте свернуть: мы проезжаем внутрь какое-то расстояние, «Шевроле» качается на ухабах, как танкер на высоких волнах. Дорога резко кончается.
По ощущениям, мы где-то в сердце леса.
— Пойдем, — зову Мальбонте, — это отличное место для прогулки.
Он глушит машину, и «Шевроле» моргает фарами, прощаясь с нами. Слышно, как где-то изредка трещит дерево, пробужденное диким зверем, волнуются ветви, встревоженные ветром и дождем, перекликаются птицы. По-утреннему свежо, хотя давно перевалило за полдень. Даже дышится паром.
Крупноствольные высокие сосны закрывают свет, низкие сердитые ели царапают руки. Нога утопает в сырой земле, покрытой желтыми иглами. Туман поднимается до колен.
Мы бредем вглубь по незаметной тропе, узкой настолько, что едва умещаемся на ней вдвоем. Я шагаю довольно бодро — меня тянет любопытство: куда же ведет эта невидимая тропка в лесу? Я чувствую себя бладхаундом, напавшем на след. Мальбонте еле-еле успевает за мной и иногда отстает, чтобы обойти дерево.
— Хотите заманить меня поглубже и использовать?
Лесные звуки аккомпанируют его приятному голосу. Он бредет позади и отмахивается от москитов. Я слышу, как он прихлопывает комара на щеке. Тяжело вздыхаю:
Он резко и с силой хватает меня за руку и заставляет развернуться. В этот раз я не чувствую от него угрозы; только напористость. По ласковому взгляду интуитивно понимаю, что у него на уме. Он делает быстрый шаг ко мне, берет мое лицо в свои ладони… и я отворачиваюсь в последний момент.
Его губы нежно касаются уголка рта. Он целует второй раз, кажется, и мое сердце задыхается от частых ударов.
Как под гипнозом, убираю руки Мальбонте от своего лица и иду в сторону видения. Мне не могло почудиться. Там, где качнулась ветка от взлетевшей птицы, всего на секунду показалось серая от сырости доска.
Аккуратно наклоняю молодую ель. Желудок падает куда-то к пяткам.
С каждой секундой открывается все больше. Это просто сарай — прямоугольный и невысокий, как контейнер. Накрепко сложенный: с краев виден круглый брус, к нему приколочен рядами узкий штакетник. К стене прислонена утварь: вижу черенки, ржавые грабли и погнутую лопату. Щели заткнуты чем-то грязным, похожим на вату. Рядом совсем нет следов, здесь давно никого не было.
Но от мыслей, кто здесь был в последний раз, мурашки поднимают волосы на затылке.
— Нам пора, — я смотрю на постройку, страшась отвести взгляд, словно она может исчезнуть, — мне еще нужно переодеться.
Все мои мысли оказались заняты сараем.
Надо дать знать Мими. Надо аккуратно выбить ордер.
Лучше не говорить Мими, иначе она поторопится и все испортит.
Надо вернуться и осмотреть сейчас. Это бессмысленно, потому что ничего нельзя будет доказать.
Мальбонте плетется сзади и хлопает комаров на лице и шее.
Мы оба делаем вид, что сарай — единственное, что случилось в этом лесу.
Переодеваюсь тут же, в машине. Юбку надеваю поверх брюк и только затем, аккуратно подняв подол, снимаю и их. Хватит на сегодня неловкости. Продрогшие ступни легко заскальзывают в узкие лодочки. Снимаю кофту и переодеваю лиф на более светлый. Накидываю блузу и мучительно медленно застегиваю череду пуговиц. Я стою к Мальбонте спиной и, когда оборачиваюсь, замечаю его глаза в зеркале заднего вида.
К школе подъезжаем минута в минуту. Мальбонте паркуется как можно дальше от всех. Обычно я иду первой; затем, спустя время, идет и он. Но, черт возьми, как мы невообразимо опаздываем сегодня!
Каблуки часто-часто, в такт дождю, стучат по асфальту. Я так тороплюсь, что не замечаю машины с синей полицейской лентой. Мальбонте видит автомобиль и немного замедляется, засмотревшись, но все-таки быстро нагоняет меня.
Мы почти вбегаем на крыльцо, Мальбонте открывает дверь, и я оказываюсь в пустом коридоре. Конечно, занятие уже началось.
У моей аудитории стояли трое — издалека я не разобрала кто. Я с тревогой посмотрела на Мальбонте. Он ответил спокойным, уверенным взглядом и, положив руку мне на поясницу, мягко подтолкнул идти вперед.
Приблизившись, я увидела темные вихры Энди, длинные черные волосы Мими. Рядом с ними стояла Мисселина. Это очень мягкая, душевная женщина — и по ее лицу заметно сразу, что стряслось что-то ужасное.
Энди стоял у стены, скрестив руки и прикрыв глаза. Мими с беспокойством взглянула на мой лоб и только затем увидела Мальбонте. Что-то мгновенно изменилось на ее лице, всего на секунду отразив страх. Мисселина старалась держаться. Она вышла вперед и развела дрожащие руки в приветственном жесте.
— Вот и вы, Вики! Мы заждались вас.
Я вопрошающе посмотрела на Мими. Она подарила Мальбонте взгляд, полный неприятного чувства, и приглушенным голосом ответила: