Это не любовь
Мальбонте подбросил меня до дома и отправился отсыпаться. Он выглядел изможденным и злым: почти не сбавлял скорости на поворотах, агрессивно подрезал другие автомобили, резко тормозил на светофорах, замечая красный свет в последний момент.
— Мне жаль, — сказала я, выходя из машины. Мальбонте впервые за всю поездку взглянул на меня и равнодушно пожал плечами.
— Я совсем не знал ее, — он почему-то игриво, не к месту, улыбнулся, и от этого по спине побежал холодок, — допрос подарил приятные воспоминания о детстве.
Я пробыла на допросе около часа и рассказала все, что знала. А знала, в общем-то, ничего. Обычная, ничем не запоминающаяся ученица. Возможно, чуть тише, чем остальные. Другие студенты проводили с Энди час-два.
Мальбонте зашел в комнату дознания второй раз в своей жизни. Я не сводила глаз с двери. Когда она оставалась закрытой третий час подряд, я начала отвечать Мими и Монике заметно грубее, чем хотела. Я знала правду. У Энди не было повода так цепляться к нему.
Мальбонте допрашивали остаток ночи. Я легла спать в кабинете, на диванчике Мими. Она уступила свое спальное место и впервые за долгое время ночевала в своей квартире.
Занятия группы отменили до конца недели, мне пришлось брать отгул. Мисселина в конце концов вызвала лечащего врача прямиком в Школу. Она переживала за репутацию Парадиз так сильно, что совсем скоро сидела с отсутствующим видом и истерично махала листом бумаги у лица, другой рукой держась за сердце.
Дома я приняла душ, переоделась — кожаная юбка-карандаш, широченный теплый свитер. Накинула плащ и массивные ботинки, которые точно не промокнут, и отправилась на остановку. Мы договорились с Мими встретиться в кафе за участком. Мне было о чем рассказать. По ее глазам я видела тот же голод по общению. Нас связывало дело.
Кажется, наши отношения потеплели еще в Школе. Тогда, когда Мими доверительно прошептала:
Это слышит Энди, он мгновенно выпрямляется, оттаскивает Мими от меня, аккуратно взяв за локоть, и поправляет:
— Она все равно узнает, — Мими зло шипит, вырывая руку. Ее глаза метают молнии. Она готова защищать меня и мое место в ее жизни, и я отвечаю благодарным взглядом.
В полупустом кафе накурено, дым под потолком такой густой, что впору топор вешать. Формально в помещении сигареты запрещены, но частые гости — полицейские — закрывают на запрет глаза. Я сняла промокший плащ, стряхнула капли с головы и заняла столик у окна. Красные фары бликовали на влажном стекле. День умирал.
В тишине скрежетнул кремний зажигалки, искорка взорвалась в полутьме. Я шумно, сквозь зубы вдохнула дым, зашипела бумага, мелькнул, разгораясь, оранжевый кружок. Напротив приземлилась Мими. Бледная, с залегшими под глазами черными тенями. Она перехватила из моих пальцев сигарету, затянулась, закашлявшись, и протянула обратно. Затем притянула к себе меню и, не поднимая головы, вполголоса бросила:
— Энди настаивает, что убийство ритуальное. Повсюду перевернутые кресты, труп нашли в центре пентаграммы, вокруг разбросаны какие-то странные рисунки. Лору задушили и потом вырезали на теле сатанинские знаки…
Ей отчаянно хотелось с кем-то поделиться, выговориться. Она была из тех, кто всегда рассуждал вслух и ждал от воздуха обратной связи.
Мими замолкла, когда к столику приблизился официант. Она посмотрела на него с улыбкой, словно не говорила секунду назад о надругательстве над трупом. Мальчишка принял заказ и обратился ко мне. Я попросила шарлотку с мороженым и раф.
— Ну да, — я чувствовала, как кривятся губы в едкой ухмылке, и ничего не могла с собой поделать, — пентаграмма, общеизвестные дьявольские знаки. Когда думаю о ритуальном убийстве, то первым делом представляю эту сатанинскую чушь.
Кто-то хочет, чтобы все думали, что это связано с религией или ритуалом. Все такое нарочитое, подчеркнутое. Сигарета истлела, фильтр обжигал пальцы. Я откупорила графин, плеснула в стакан воды и выбросила в него окурок. Мими скосила глаза на пепельницу и продолжила спорить:
— Моника сказала, что пообщалась с ее родителями после того нашего разговора, помнишь? Лора стала очень замкнутой, бросила учебу, оборвала все связи с друзьями… И отец, и мать считают, что она увлеклась оккультизмом.
Я постаралась вспомнить Лору на занятиях. Оккультизм? Сатанизм? Все это накрепко завязано на смертях. Да она тряслась только при упоминании о крови.
— Комендант общежития однажды видела, как глубокой ночью от Лоры выходил парень, похожий на призрака. А когда Лора звонила домой в последний раз, то говорила об особой связи… о потусторонней, мистической связи.
Мими поерзала, ее глаза загадочно сверкнули. Она, кажется, и сама поверила в версию Энди. Принесли заказ, официант подхватил стакан с окурком, чтобы выбросить, и оставил нас. Мими вытащила пистолет из кобуры и, бросив на стол, с вызовом посмотрела на меня. Я сделала глоток кофе и уверенно спросила:
— Что комендант общежития делал глубокой ночью возле комнаты Лоры? Большего бреда я не слышала.
— И этот бред мне нужно расследовать.
Мими сияла. Ей подвернулось интересное, небанальное дело. Не связанное с бытовухой и пьяными драками и не такое эмоциально тяжелое и травмирующее, как детские смерти. Подруга читалась как открытая книга.
Мими напоминала меня. Горящие глаза, желание помочь, разгадать, упиваться торжеством справедливости.
Но жизнь совсем другая. Рано или поздно она зарядит такую оплеуху, после которой огонь в глазах погаснет навсегда.
Едкая ухмылка отравляла нутро, пустила токсичные корни в язык, и я, не подумав, ответила:
— Как версия с оккультизмом оправдывает почти восьмичасовой допрос Мальбонте?
Мне не хотелось травить ее настроение. Но ночь, проведенная в участке, оставила на сердце ядовитые язвы, пары которых заражали окружающих.
Мими шумно выдохнула. Она села, скрестив руки и вытянув ноги под столом, приготовившись защищаться.
— Я случайно наткнулась на дело твоего студента.
Случайно, как же. Зачем-то ты поднимаешь дела об исчезновении детей и странных смертях за последние несколько десятков лет. Или думаешь, что я забуду о тех детских лицах на черно-белых фото в нашем кабинете?
Я ответила Мими тем же взглядом, и она неторопливо продолжила, изучая, как я реагирую на ее слова:
— Согласно делу, родителей Мальбонте обнаружили мертвыми. Они лежали в своей кровати и смотрели в потолок. Он правда убил своих родителей в шестилетнем возрасте, пока те спали?
Маленький монстр, как писал о нем Мотылек в одной из газет. Дитя тьмы, дьявол. Сэми только начинает журналистскую карьеру и позволяет себе гадкие прилипчивые штампы.
Я помню, как снова поднимаюсь по лестнице в спальню его родителей. Приоткрываю дверь. Кажется, я до сих пор чувствую холод дерева на пальцах. Косой луч света падает на тела. Постель пропитана кровью, простынь влажно блестит в полутьме.
Мальбонте плачет на кухне, и я бегу к нему. Дом залит желтым искусственным светом электрической лампы, таким неприятным, проникающим под кожу, напоминающем о фильмах ужасов. На стенах коридора беспокойно меняются тени полицейской мигалки.
Мое сердце разрывается от детских слез. Я крепко-крепко обнимаю мальчика, и он успокаивается. Мальбонте не похож на монстра. Это просто ребенок, которому очень страшно. Осторожно беру его за плечи и смотрю в покрасневшие глаза. Из-за лекарства, которое они ему дали, не видно зрачков.
Мими все еще ждала ответа. Я опять закурила, крепко затянулась, чувствуя, как поднимается на вздохе грудь.
— Ты полицейский Скайленда, Мими, самого коррумпированного города штата. Ты можешь сделать правдой что угодно.
Мы замолчали. Наверное, Мими неприятно слышать, как я вступаюсь за Мальбонте. Но я не защитила его тогда, так хотя бы сейчас смогу не дать в обиду. Тем не менее стоило увести разговор в сторону от несчастного студента. Я спросила о другом монстре, и Мими живо отозвалась, с удовольствием меняя тему.
Оказывается, она ездила к родителям мальчика. Вся родня в пьяном угаре. Мать только с похорон, спала. Отец прижимал стакан к щеке и причитал: «Горе, горе». На этом моменте голос Мими изменился, она легонько всхлипнула и замолкла. И матери, и отцу плевать на маленький гробик, который оба зарыли в землю. Для них это только повод выпить. Мальчик жил, не зная любви, умер в страданиях и похоронен без слез.
Новость о логове обжигала рот.
Мими повела плечами, словно вспомнила что-то неприятное:
— Энди настаивает, что поймать преступника необходимо до приезда федералов.
Я со злостью воткнула вилку в шарлотку, откинулась на стуле и изобразила удивление:
— О-о-о. Поймать преступника. Преступник в бегах? Энди знает, как его зовут, бывал у него дома?
— Пока нет, — Мими огляделась, пригнулась к столу и перешла на шепот, — сегодня в участок привезут двоих. Есть совпадения с материалом, который нашли во рту у последней жертвы, но чуть больше пятидесяти процентов. Энди кажется, что ему удастся…
Твою мать. Я резко выпрямилась, коротко затянулась и выбросила половину сигареты в стакан с кофе.
А если не удастся выбить признание, то ублюдок сразу отправится в свой сарай, чтобы подчистить хвосты и залечь на дно. Ничего не объясняя, я кинулась к смартфону и отправила Мими координаты. Она непонимающе посмотрела на экран своего телефона.
— Мими, я нашла место. Нашла, где он убивает.
Как можно дальше от полицейских патрулей и велосипедных дорожек. Поглубже в лес, где детские крики слышат только звери. Там, где только хруст ветки может помешать кровавому безумию, где только ворона заглянет в узкое окно и увидит подвешенное на крюк маленькое тело в красных подтеках. Райский уголок без людских глаз и ушей, где можно раствориться в своей тьме.
Глаза Мими округлились, хриплым от волнения голосом она ответила:
Я так поторопилась ее остановить, что почти выкрикнула:
— Никаких официальных запросов.
Мими не должна отсвечивать в моем деле. Иначе я здорово ее подставлю.
Люди за соседними столиками принялись оборачиваться. Мими уставилась в стол, думая.
— Есть один вариант, — она снова разблокировала телефон, — Донни, муж Моники. Он страховщик, и у него есть слитая база всей недвижимости Скайленда.
Я даже не удивилась. В этом проклятом городе купить можно абсолютно все. Острые коготки застучали по экрану, набирая сообщение.
— Он в сети. Попросил десять минут.
Она положила телефон ровно между нами, мы уставились в экран. Время тянулось медленно. Мими отбивала по столу пальцами дробь. Затем встала, посмотрела в окно и снова села, обращаясь ко мне.
— Послушай. Я должна запросить информацию официально и связать это с подозреваемым. Иначе ордера не видать.
Снова эта едкая ухмылка. Я не смогла ее прогнать.
— До завтрашнего утра максимум.
Если у Энди не получится, то сразу после допроса маньяк отправится в свое логово. Он приберется с такой тщательностью, что с этой лопаты, которой он убивал детей, можно будет есть.
Мы молчали. Наконец, пришел ответ от Донни. Лицо Мими мгновенно посерело.
— Постройка зарегистрирована на одного из подозреваемых. Я должна сказать Энди.
Она подскочила и схватила сумку, словно собираясь бежать в участок. Пистолет остался лежать на столе — когда-нибудь Мими его потеряет. Я резко поднялась и преградила ей путь. Наши плечи столкнулись. Пришлось повернуться, чтобы посмотреть ей в глаза.
— Когда ты явишься с ордером, ублюдок встретит с хлебом и солью и лично проведет экскурсию по своему сараю.
Мими почти упала на стул и беспомощно посмотрела на меня.
— Просто жди. Не торопись, — я постаралась вложить во взгляд то, как надеюсь на нее, — поклянись, что не станешь ничего предпринимать до завтрашнего вечера.
Мими кивнула. Я с тоской посмотрела на нее и коснулась подбородка. Завтра, возможно, уже все решится. Я присела рядом, согнув колени. Мими смотрела на меня сверху вниз.
— Я знаю, как тебе тяжело, Мими. Морально и физически. Как ты устала гнаться за ним. У меня есть способ, как посадить его. Способ безумный, но на сто процентов надежный.
Мими поджала губы в знаке, что все в порядке и она справится.
— Клянусь, что не стану торопиться.
Ее мягкий взгляд, полный тихой любви, изучал мое лицо. Я отвела глаза и поднялась.
— Спасибо. Мне пора, — я сняла плащ со стула и кивнула на пистолет, — не забудь.
Оставив подругу в кафе, я побежала на остановку. Дождь закончился, асфальт влажно блестел. Становилось холоднее: мороз забирался под тонкий плащ, гладил ледяными руками кожу, заставляя тело покрываться мурашками. Совсем скоро настанет глубокая осень. Тротуары покроются коркой льда, серое небо станет еще ниже, придавит Скайленд и завалит пушистым и колким снегом.
На остановке толпились люди. Я встала немного поодаль и принялась набирать Мальбонте. Он, похоже, все еще спал. Я посмотрела на экран, слушая тихие гудки вызова. Сверху появилась плашка второй линии — Сэми. Палец сам тянется к кнопке «Отклонить». Пытаюсь снова позвонить Мальбонте, и на телефоне опять высвечивается фотография Сэми.
Господи, не сейчас. Мне уже пора. Я раздраженно убираю телефон в карман. Автобус, подъезжая, громко вздыхает, двери отворяются со скрипом. Люди вываливаются на тротуар, как наполнитель из коробки с хрупкой посылкой.
До Мальбонте придется ехать с двумя пересадками, дорога на общественном транспорте займет минимум полтора часа. Он говорил, что живет где-то в старой части пригорода — даже я, дочь мэра и преподаватель в очень дорогой школе, завистливо присвистнула, когда услышал адрес.
Основную часть пути пришлось пройти пешком. Здесь у каждого дома по несколько гаражей, и потребности в автобусных остановках попросту нет.
Меня вел узкий тротуар, покрытый в несколько слоев желтыми и мокрыми листьями. По обе стороны возвышались кованые заборы с витиеватым орнаментом. Половину домов скрывали высокие ветвистые деревья, а те, что я видела, скромное название «дом» скорее оскорбляло. Наверное, этим зданиям больше подходило слово «поместье» — где-то глубине двора виднелось правое и левое крыло, крышу подпирали круглые массивные колонны.
Остановишись у ворот с нужным номером, я покачала головой. Откуда у Мальбонте настолько богатые родственники? Здесь все кричит от бешеной энергии и роскоши старых денег — я легко могла представить, как хозяйки этих домов катаются на лошадях в белых обтягивающих бриджах и дорогих кожаных крагах, а после устраивают чаепития в розовой оранжерее.
Я легко толкнула решетку калитки, и та качнулась внутрь с тревожным скрипом. По краям дорожки росли красные дубы, клены и каштаны. Деревья порядочно пооблетали, и я ступала по ковру из листьев.
До дома пришлось идти еще около пяти минут. Мальбонте жил в каком-то особняке, его жилище действительно напоминало английский мэнор. Надо мной выступали острые башни и какие-то шпили; часть дома выпирала полукругом, видимо, здесь находилась гостиная. Я поднялась по высоченному крыльцу и уставилась на крепкую дубовую дверь.
Хорошо, тут есть звонок. Честно говоря, я ждала какого-нибудь вычурного кольца, которым можно постучать.
Что делать? А если Мальбонте все еще спит? Что я скажу ему?
Пока я задавалась вопросами, палец вдавил кнопку звонка.
Я постояла немного, переминаясь с ноги на ногу. Конечно, Мальбонте еще спит. Нажала на звонок снова. Позади раздался визг тормозов.
Черный автомобиль Мальбонте, больше похожий на дирижабль, стоял практически у самого крыльца. Мальбонте вылетел из автомобиля и в секунды оказался передо мной, в каких-то жалких двух шагах.
Он выглядел немного нездоровым и точно пытался скрыть нервное возбуждение. Но тело выдавало его: длинные пальцы слегка подрагивали, губы кривились в пугающей ухмылке. Кожаная куртка неряшлива расстегнута, черная приталенная футболка приподнялась, показывая бляшку ремня.
Мальбонте слегка наклонил голову и посмотрел на меня исподлобья. Так, словно готов напасть и размозжить мою маленькую головку о дубовую дверь. Его глаза не таили ничего хорошего.
Он доминировал, давил, подминал, заставлял склоняться. Я растерялась. Словно издалека, как сквозь ватное одеяло, услышала свой хриплый испуганный голос.
Мальбонте не дал опомниться — он вжимает меня в холодную дверь, я со стуком ударяюсь головой о доску и даже не чувствую этого. Его настроение передается мне. Мороз бьет в лопатки, пробирается вдоль позвоночника.
Его губы сталкиваются с моими — агрессивно и зло, так, что зубы ударяются о зубы. Он кусает и целует, отстраняется, торопливо пытается расстегнуть плащ.
Оторванные пуговицы стучат по каменному крыльцу. Искусанные губы пульсируют и горят. Кровь часто стучит в ушах в унисон сердцу. Мы оба нетерпеливы, суетливы и неосторожны.
Он крадет свое имя с губ и направляет мою голову рукой, заставляя слегка склониться к плечу, кусает и целует шею. Его частое горячее дыхание контрастирует с морозным воздухом, мурашки бегут по ключицам и плечам.
Он снова целует меня, и это самое прекрасное, что я когда либо чувствовала. На этот раз поцелуй глубокий, медленный, мокрый. Его язык на вкус как кофе. Низ живота тянет, ноет, мне хочется свести колени, хочется, чтобы ко мне прикоснулись.
Холод касается бедер, подол моей юбки каким-то образом оказался в районе живота, Мальбонте коленом раздвигает мои ноги.
Мы не перестаем целоваться. Это ощущается как штурм, как яростная драка. Рука Мальбонте ложится на шею и крепко сжимает, другая — поддерживает мою ногу под колено. Он прижимается пахом там где нужно, и черт возьми, я пытаюсь прижаться в ответ как можно ближе, зная, что на его джинсах останется влажный след.
Наконец мои медлительные пальцы справляются с ужасным ремнем и молнией. Я резко и облегченно выдыхаю, когда он оказывается во мне. Глубоко, на всю длину. Мальбонте замирает на секунду, немного отстраняется и легко входит снова. Мои руки забираются под его футболку, и он набирает темп. Поясница больно бьется о заиндевелое дерево в такт.
Тишину нарушают только неприличные, возбуждающие звуки секса и нашего частого дыхания. Мальбонте прикусывает нижнюю губу в поцелуе и сдержанно стонет, зажмурившись. Его ресницы мелко дрожат. Я чувствую, как он кончает.
Не выпуская меня из рук, Мальбонте открывает дверь — мы оказываемся в огромной прихожей. Я неловко отстраняюсь и, пока он запирает дом, пытаюсь поправить юбку.
— Нет, — Мальбонте резко развернул меня к себе спиной, — раздевайтесь.
Он делает шаг назад, и я лопатками чувствую его взгляд. Скрипучая молния на юбке расходится, и она оказывается у моих ног. По внутренней стороне бедер стекает теплая сперма, и я чувствую это предельно четко. Сбрасываю плащ, ботинки и остаюсь в одном свитере. Стаскиваю его через голову и бросаю из-за плеча взгляд на Мальбонте. Совсем как тогда, в машине.
Его куртка и футболка уже сброшены на пол.
Тело мгновенно покрывается мурашками от холода. Мне, как школьнице, хочется прикрыть грудь, спрятать затвердевшие соски, но я давлю это желание. Напротив меня — трельяж, и я вижу себя в нем — растрепанные волосы, зацелованные припухшие губы, следы зубов на шее. Позади — черные глаза Мальбонте, которые не сулят ничего доброго.
Он толкает меня вперед так, чтобы мои руки упирались в тумбу. Ладонью левой руки Мальбонте приподнимает мое лицо и заставляет смотреть на отражение. Правая рука скользит между ног, и я задыхаюсь, когда его указательный и средний пальцы касаются меня.
Не отрывая взгляда от зеркала, Мальбонте целует шею. Его пальцы гладят и надавливают. Вверх и вниз, немного по кругу. Все мои мысли танцуют у его пальцев — горячо, влажно и хочется еще.
Стон вырывается откуда-то из груди, я немного отставляю ногу, пытаюсь опустить голову, но Мальбонте настойчиво возвращает ее назад, чтобы я видела свое лицо, выражающее только похоть; свои совершенно осоловелые глаза; распутно раскрытый рот.
Костяшки пальцев побелели, с такой силой я вцепилась в тумбу.
Мир сжался до точки, сосредоточился на кончиках его пальцев.
Быстрее. Прекрати играть, пропуская меня между пальцами, надави сильнее, ощутимее.
Электрический разряд пронзает меня всю, с пальцев ног до самой макушки, забирается под дрожащие веки, и я на несколько секунд теряю связь с сознанием, оказываюсь в адской тьме — такой сладкой и горячей. Мышцы сокращаются, и я возвращаюсь на землю. Стоять тяжело. Колени подкашиваются, и я падаю в руки Мальбонте.
Он относит меня на диван в гостиной и, пока прихожу в себя, зажигает камин. Он садится, вытянув ноги, и подбрасывает дрова в огонь. Даже в темноте на его спине видны красные полосы от моих ногтей. Я заворачиваюсь в плед и буквально сползаю с дивана. Сажусь напротив и смотрю на разгорающийся костер. Мальбонте смотрит на меня.
Наши тени танцуют по стенам гостиной.
Мне хорошо и тошно одновременно. Хочется признаться, сказать все как на духу. Но вместо этого я произношу:
— Если бы прошлое было вещами, я бы просто бросила на них спичку. Это исцелило бы меня.
— А что, на ваш взгляд, исцелит меня?
Этот вопрос приземляет, сбрасывает с уютных облаков жалости к себе. Пересилив себя, я стыдливо поднимаю на него глаза. В черных бездонных зрачках отражается пламя, оранжевые отсветы кривыми, двигающимися полосами ложатся на лицо.
— У тебя кровь на щеке, — замечаю я устало.
Он трет щеку тыльной стороной ладони и вдруг мягко, нежно улыбается.
— Порезался, когда брился, — он разводит руки и приглашает в свои объятья. Я подползаю и опираюсь спиной на его грудь. Наши пальцы переплетаются. Мы не предохранялись, и это меня немного тревожит. Или я произношу это вслух, или Мальбонте подумал о том же самом.
— Я недолюбленный, Вики. Но та частичка родительской любви, которую я успел вобрать, росла во мне. Видимо, это семя упало в плодотворную почву. Мне хочется любить весь мир. Я исцелюсь тоже и… Я не допущу, чтобы…
В тишине раздается мой смешок. Я знаю, как он продолжит фразу: «…чтобы мои дети остались без родительской любви». Серьезность, с которой он говорит об этом, выдает в нем юную наивность.
— Мальбонте, прошу, не произноси этих слов, — я касаюсь губами его ладони, — поверь, я разберусь.
Больше мы не обсуждаем то, что случилось: это стало логичным сбросом напряжения, которое искрилось между нами последнее время, и оба это понимали. Оба хотели этого; хотели целоваться до крови и прижиматься друг к другу так тесно, чтобы горела кожа; оба хотели, чтобы это случилось без ласки, не по любви, чтобы это произошло инстинктивно.
Засыпаем вместе в гостиной, на одном диване. Я просыпаюсь ранним утром от холода — огонь в камине погас, плед соскользнул с меня еще ночью. Я лежу, касаясь грудью голого торса Мальбонте. Поднимаю голову и с минуту любуюсь красивым лицом.
Легкий предрассветный сумрак еще царит, в приоткрытое окно влетают звуки щебета птиц. Тихо, чтобы не разбудить, выхожу на носочках в прихожую, одеваюсь. Плащ ни к черту. Я накидываю поверх свитера кожаную куртку Мальбонте и слышу, как в кармане бренчат ключи от машины.
Я могла бы попросить Мальбонте, но тогда бы он стал причастным.
Желтый пучок света от фар разрезает утренний туман, «Шевроле» медленно трогается с места.
Было приятно снова ощущать, как подчиняется движению руля многотонный автомобиль. Радость омрачала одна мысль: я краду машину Мальбонте.