Ничего — навсегда
Любишь, любишь, любишь или нет?
В шкафчике Вики всегда цветы. Люцифера это бесит; Мими — смешит; Вики — приятно.
Веточки гипсофилы, связанные золотой ленточкой, розовые ранункулюсы в бумажном стаканчике, маргаритки, аккуратно завернутые в крафтовую бумагу. Иногда — букетики, криво обрезанные и пахнущие сырой землей, иногда — только записки.
Люцифер бесится, Мими смеется, Вики улыбается. Она оставляет нелепые признания, кладет листочки в тетрадь по математике. Хранит обожание как маленький секретик между страниц, где ровным почерком написаны формулы и примеры.
Вики нравится находиться в центре взглядов, нравится быть любимицей. Вики обожает внимание.
И, когда все внимание отбирает новенький, она дует губки и даже немного злится.
В шкафчике Мальбонте маниакальный порядок. Говорят, он отлежал несколько месяцев в психбольнице, говорят, он конченый псих, говорят, он забил какого-то парня в драке бутылочным дном. Просто бил, пока стеклянная крошка не впечаталась в месиво кожи и крови.
Она помнит Мальбонте мальчиком, который успокаивался в ее маленьких ручках, в детских и невинных объятиях, помнит цветок голубоглазки в пальчиках.
Про Мальбонте много говорят плохого, Мальбонте сидит за партой в одиночестве, вытянув длинные стройные ноги в наглой, расслабленной позе. Вики заходит в аудиторию — и даже не смотрит на него. Потому что про Мальбонте много говорят и говорят плохое, про нее — хорошее, и ей не нужно, чтобы грязь некрасивых фраз уродовала девичье сияние. Она лишь дует губки и даже немного злится, потому что приходится делить внимание. Она проходит мимо, огибая бедрами полукруг, чтобы не коснуться края стола.
Но Мальбонте смотрит на нее, он видит, как она дует губки, как пальчик крутит локон волос, когда она сердится.
Он замечает, с каким раздражением Вики поправляет лямку сумки, когда Люцифер при нем касается тонких рук.
Он знает, как она смеется над шутками Мими; знает, как она нервно кусает нижнюю губу, когда Люцифер говорит слишком резко; знает, как долго она засиживается в библиотеке.
Знает, во сколько возвращается после репетитора по математике; знает о нелепых записках в тетради; знает, во сколько зажигается свет в спальне. Он смотрит на шторы, которые скрывают женский силуэт, и оранжевый огонек сигареты тает во мраке. Вики улыбается другим, и он смотрит, не отрываясь, потому что эта улыбка всегда принадлежала ему — с тех пор, как маленькая ладошка сжала хрупкий цветок голубоглазки. Так давно, что никто этого не помнит. Но он не забывал ни на секунду.
В шкафчике Мальбонте маниакальный порядок. Говорят, курсы постарше собираются подкинуть ему между книжек что-нибудь жуткое или мерзкое, но никто не осмеливается. Потому что он конченый псих. Говорят, однажды он позволил себя избить до полусмерти. Просто смеялся под ударами, отхаркивая кровь из разбитого рта.
В шкафчике Вики пропали цветы. Их просто не стало; они исчезли вместе с записками, пахнущими мужским, слишком свежим одеколоном, — внутри стерильный и маниакальный порядок, пахнет ванилью с нотами зеленого яблока. Тетрадь по математике так и осталась тонкой. Поклонники старательно отворачиваются, пробегая мимо.
Вики игнорирует взгляд черных глаз, что ложится раскаленным клеймом на плечи и ключицы; игнорирует аромат сигарет у своего шкафчика; цветок голубоглазки между листами в тетради по математике. Она приходит домой, щелкает выключателем и несколько минут смотрит в окно, прежде чем задернуть шторы. Потом долго лежит на кровати, уставившись в потолок, она проводит пальчиками по плечам, ведет по линии ключиц, цветок голубоглазки покоится на губах. Пальчики щекочут сосок, пальчики ныряют под резинку трусиков, пальчики раздвигают влажные складки, пальчики касаются клитора, кружат, надавливают с боков, сверху и снизу; пальчики танцуют, трут грубо, ощутимо, близко, и Вики упрямо закусывает язык до крови, чтобы ни стона, ни вздоха — ни-че-го. Ничего забирается мышечным спазмом под нижнее веко, широко открытые глаза закатываются, голубоглазка падает в открытый рот, прямо в кровь прокушенного языка.
Плюшевые игрушки смотрят черными бусинками, как Вики заваливается набок, достает сладко пахнущими пальчиками цветок изо рта, как сжимает в узкой ладони, перетирает нежные лепестки. Слезы катятся с переносицы на висок, рыдания лезут из груди в нос, дрожь рождается в сердце.
Ножницы щелкают, перерезая ниточку, держащую бусинку глаза, чтобы ни игрушки, ни тьма, ни подушки — никто ни-че-го не знал.
Вики капает сосудосуживающие, чтобы скрыть красноту белков, размазывает тональник по щеке пятерней, из отражения смотрят усталые голубые глаза. Она проходит мимо его парты так близко, что задевает бедром край стола, и он поднимает взгляд медленно и лениво. Ей кажется, будто Мальбонте чувствует сладость запаха пальчиков, чувствует темную, бессонную ночь; будто видит лепестки голубоглазки, растертые в липкой влаге ладони. Вики прячет руки за спиной и прикусывает нижнюю губу, когда Мальбонте ухмыляется.
Люцифер обнимает за талию, и в груди колотится ни-че-го, вина пульсирует болью, как открытая рана. Сердце ее пустое, легкое, как смятый комок бумаги, исписанный одним именем, ладони ее — кладбище цветочных лепестков, перетертых с задушенной совестью. Глаза Мальбонте обжигают кожу до волдырей, оставляют следы, невидимые никому, кроме нее, и дома она прочертит влажные линии пальчиками.
Мальбонте знает, что она искусственно смеется над шутками Мими, знает, что равнодушно отводит глаза, когда Люцифер говорит слишком резко, знает, что нарочно засиживается над книгами. Колледж вечером — это пустые коридоры и стук мяча в спортзале. Это аромат ванили с ноткой зеленого яблока у двери в библиотеку, это громкий щелчок закрывающейся двери. Он приближается быстрым движением, садит на стол, как куклу, подняв за подмышки, хватает за лицо, пальцы жесткие, требовательные, сжимают щеки. Голубоглазка вздыхает облегченно, девичьи руки сами тянутся к шее, ногти впиваются в затылок, и он целует грубо и больно, срывает с плеч тонкую блузу, не заботясь о пуговицах и ткани, губы опускаются на ключицы, оставляют на коже яркие багровые отметины, похожие на цветочные лепестки. Мужские пальцы уже под юбкой, горячие и бесстыдные, гладят, мнут, раздвигают, заставляя дышать быстро и отчаянно, кусать язык до крови, чтобы ни стона, ни вдоха — ни-че-го. Мальбонте кусает мочку уха, просит о стоне, и Вики сжимает зубы на его плече, когда он входит — резко, спешно, заполняя до самого конца. Он толкается жестко и рвано, и она, забывшись, шепчет его имя, словно молитву, захлебываясь стонами и его дыханием, безумием и счастьем.
Потом они долго лежат на полу, среди упавших книг, в тишине, Мальбонте гладит ее взмокшие волосы, не сводит черных глаз, и Вики, уткнувшись в сильную шею, вдруг понимает, что ни-че-го теперь навсегда.
Вики тщательно прячет Мальбонте между страницами тетради по математике, там, где раньше хранила чужие признания. Прячет в красной помаде, стирающей следы поцелуев на искусанных губах, в тональном креме, замазывающем фиолетовые засосы на ключицах, в улыбке, которая никогда не доходит до глаз. Прячет в ладошках, как голубоглазку, прячет, как секрет.
Мими закатывает глаза, когда Мальбонте проходит мимо. Она фыркает, демонстративно отклоняется к шкафчику и шепчет Вики на ухо что-то едкое и злое про конченого психа. Вики смеется, смех звучит звонко и беззаботно, и Мальбонте бросает короткий, тяжелый взгляд. Вики впивается пальчиками в ладонь, прижимаясь к Люциферу, она целует парня чаще, крепче, у всех на глазах, назло, будто показная любовь сотрет клеймо от его взглядов, сотрет шепот с губ — шепот имени, о котором она боится даже думать, чтобы никто не подслушал мысли. Будто может убедить окружающих, что у них на самом деле любовь.
Дома она долго смотрит на улицу и, заметив оранжевую точку сигареты, открывает окно. Она засыпает под взглядами безглазых игрушек, со стоном «Мальбонте» на языке, с отпечатками сильных пальцев на бедрах; и просыпается со страхом, что однажды маленький секрет станет таким тяжелым, что она не сможет его удержать.
Ни-че-го случается опять и опять, слишком часто, чтобы быть случайностью, слишком отчаянно, чтобы быть ошибкой. Губы сталкиваются жадно и резко, зубы впиваются в плечи и шею, ногти полосят широкую спину. Она растворяется в дымном, горьком аромате сигарет, пропитавшем волосы, она пытается выцарапать из-под его кожи свое имя, чтобы он не приходил снова, чтобы забыл; он закрывает ей рот ладонью, толкается грубо и глубоко, смотрит своими черными глазами; и Вики тонет в чернильной бездне, ложится на самое дно, где ни воздуха, ни света — ни-че-го.
Вики сидит перед зеркалом, дрожащими пальцами стирает потеки туши и замазывает синяки тональником. Мальбонте спокойно курит рядом, бумага шипит при затяжках, и в отражении вместо голубых глаз глядят черные — мрачные, точно ночь. Он смотрит так, будто она принадлежала ему всегда.
Кофе с молоком и две ложки сахара, мать смазано кивает, прощается. Мальбонте выходит из комнаты, стягивает футболку. У него стройное, атлетически сложенное тело, взъерошенные ее ладошкой волосы; у него следы от зубов на плечах и тьма в глазах.
Здравствуйте, Мисселина. Да, приболела. Да, слабый иммунитет.
Слабый иммунитет перед вирусом, перед смертельной чумой, болезнью, перед страшной заразой. Он сажает ее на стол, и кофе разливается горьким пятном на паркете. Мальбонте входит резко и глубоко, держит крепко и больно, до синяков, край стола впивается в ладони.
Здравствуйте, Мисселина. Да, приболела. Снова.
Снова — пальцы сжимают горло, требовательные губы на ее губах, чтобы она не могла дышать, не могла кричать. Вики цепляется за него, шепчет его имя снова и снова, пока не срывается в бессмысленный крик.
Здравствуйте, Мисселина… Я… Да. Завтра поправлюсь.
Поправляйся, желает записка в букете, Вики держит листочек в холодных и липких от вины пальчиках, Мальбонте наблюдает, прищурившись, медленно закуривает, выдыхает густой дым. Тушит сигарету в стакане с кофе, берет Вики за руку и ведет в спальню, выбрасывая букет в мусорное ведро по пути.
Сияй, голубоглазка, храни секрет; храни сердце черным, но ручки — чистыми; пусть на Мальбонте смотрят как на демона, на тебя — как на ангела.
В колледже не меняется ничего.
Вики улыбается ярче, на шее — больше тоналки, на губах — ярче помада. Люцифер обнимает тонкую талию, и Вики слегка отстраняется, шутки Мими заставляют заливаться хохотом — громким, нарочным, чтобы заглушить стук сердца, которое заходится от аромата сигарет в воздухе. Среди сотен восхищенных взглядов она чувствует ключицами его тоскующий.
Ее секрет слишком темный, слишком грязный, слишком тяжелый.
Мальбонте сидит в одиночестве за последней партой, небрежно вытянув длинные ноги, вызывающе расслабленный, и Вики слегка задевает бедром угол парты. Он не говорит с ней, потому что челюсти плотно сжаты от злости, даже не касается случайно, чтобы не задеть слухами о себе, но в девичьем животе вместо бабочек распускаются цветы голубоглазки, сладко и мучительно, и Вики судорожно цепляется пальчиками за край юбки, жмет коленку к коленке, скрещивает ноги.
Вечером, в пустом кабинете, где пахнет мелом и сигаретным дымом, Вики опускается на колени перед Мальбонте, прячет лицо в горячих ладонях, ластится к бедрам, жмется бледной щекой к ноге. Только он знает, как звучит слабый голос, когда в груди уже ничего не остается — ни света, ни воздуха.
Вики обожает внимание, на выпускном балу она сияет ярче всех. Сегодня праздник, завтра — подготовка к экзамену по математике. Но праздник, праздник сегодня, и платье цвета шампанского переливается змеиной кожей, золотистые заколки блестят в волосах, букетик из голубоглазок украшает сумочку в пайетках. Вики чувствует себя легкой и прозрачной, почти невесомой. Она машет кому-то рукой со сцены, и обруч короны сжимает виски. Люцифер рядом — прямой как палка, в идеальном смокинге по фигуре, словно родился с короной. Королева и король бала.
Секрет можно прятать долго; секрет можно закопать на глубину шести с половиной футов, поставить из палок крестик и забыть дорогу; секрет можно зажевать, оставить на языке за губами, раздробить зубами и проглотить с кровью прокушенного языка; секрет можно затолкать пальчиком поглубже в сердце, чтобы никто не знал ни-че-го.
Но Люцифер сжимает девичьи пальчики крепче, и, когда они выскальзывают из ладони, звук умирает в воздухе, люди перестают шуметь. Вики кого-то высматривает в толпе, находит, улыбка на ее красивом восторженном лице превращается в болезненный, обреченный полувздох. Люцифер следит за взглядом голубых глаз — они встретились с глазами черными, холодными, властными, намертво прикованными к сцене.
И больше нет ничего в ярком, наполненном музыкой и блестками зале.
Вики слабо улыбается Люциферу, пытаясь скрыть тревогу, секрет слишком долго лежал под крестом, и теперь ее пальчики в черной земле из глубокой могилы и седом пепле от сигарет.
Обратно не спрятать уже ни-че-го.
Вики пытается выдернуть руку, крикнуть, но удар по щеке заставляет упасть, тонкий каблук ломается, битое стекло впивается в ладонь. На парковке только фонари и пустые машины. Букетик отпал от сумочки, сильная рука хватает волосы, и сломанная заколка летит на асфальт.
Шлюха. С ним? Дрянь. Все это время?
Вики чувствует медь и горький пепел прогоревших секретов во рту. Люцифер трясет за хрупкие плечи, толкает, он вырывает из груди рыдания, разрывает сердце, мечется, как обезумевший зверь, потому что больше нет ни уважения, ни нежности — ни-че-го, только ярость, боль, бешеный стук крови в висках.
Каждый удар толкает глубже на дно, толкает на битое стекло, и змеиная чешуя цвета шампанского рвется, оголяя ребра и бедра. Крики смешиваются с хриплыми всхлипами, пальцы цепляются за сумочку, пайетки застревают под ногтями, по щекам текут горячие слезы, стекают в рот, перемешиваясь с кровью, красная слюна тянется с губ на землю. Вики пытается защитить лицо, но Люцифер сильнее, злее, яростнее ее страхов.
От сияния остается только грязь.
Удар прилетает внезапно — черная тень врывается тяжелым смерчем, сносит с ног заставляя Люцифера рухнуть на асфальт. Мальбонте бьет снова и снова, жестоко, в каждом ударе отдает долг за поцелуи, за касания, за взгляды, за резкие слова, за ее боль, за кровь на губах, за порванное платье, за сломанный каблук, за голубоглазки на асфальте. Глаза горят черным огнем, ярость взрывается в жилах. Люцифер хрипит, извивается, пытается защититься, но Мальбонте сильнее, яростнее, свирепее всех рассказов, которые ходили о нем в колледже. Кулаки превращают хрящи в носу в крошку, стирают в кровь лицо, кожа с костяшек остается на осколках зубов.
Он замирает, смаргивает, трясет разбитой рукой, стряхивая кровь с пальцев, медленно поворачивает голову и видит Вики — бледную, с разбитыми губами, с заплаканными голубыми глазами. Она держит букетик голубоглазки, и крошечный цветочек дрожит в грязной ладошке.
Мими кричит, кидаясь к Люциферу, острый ноготок стучит по экрану, набирая скорую. Вики все равно. Вики помнит Мальбонте мальчиком, который успокаивался в ее маленьких ручках, в детских и невинных объятиях, помнит цветок голубоглазки в пальчиках. Теперь голубоглазка дрожит в пальчиках взрослых, испачканных кровью, и Мальбонте прижимает ее к себе — сильно, отчаянно, в объятиях, полных вины и нежности, гладит спутанные волосы, сильные пальцы оставляют багровые разводы на щеках.
Телефон выскальзывает из рук Мими, ударяется со стуком, трещина рвет экран. О Господи. Она делает шаг назад от Вики, как от вырытой могилы, будто от нее несет мертвым холодом. Ужас во взгляде мешается с отвращением — липким и противным, как плевок.
Секрет вскрывается щелчком сломанного каблука, ударом ладонью по щеке наотмашь, треском шва на платье цвета шампанского.
Секрет выплескивается на асфальт теплой кровью из сломанного носа, вскрытого сосуда.
И следующим утром меняется все.
В шкафчике Мальбонте маниакальный порядок. Говорят, курсы постарше собираются подкинуть ему между книжек что-нибудь жуткое или мерзкое, но никто не осмеливается. Потому что он конченый псих. Говорят, однажды он забил кулаками бывшего парня своей девушки.
В шкафчике Вики лежат цветы голубоглазки, пахнет ванилью с нотами зеленого яблока и сигаретами. Пальцы дрожат, когда она закрывает дверцу. Вики любит внимание. Ее сердце всегда пело в шепоте однокурсников, в зависти, в восхищении, в сплетнях, в глазах, полных желания. Она расцветала от взглядов, как от солнца. Но сегодня каждый отводит от нее глаза.
Вики не красит губы — трещинки расходятся в попытке ухмыльнуться, рану саднит. Тональник больше не скрывает засосы на шее и ключицах, и метки горят фиолетовым огнем. Вокруг ссадины на щеке расходится черный синяк.
Мальбонте сидит за партой в одиночестве, вытянув длинные стройные ноги в наглой, расслабленной позе. Вики заходит в аудиторию, прижимая тонкую тетрадь по математике к груди. Тишина, и каждый отводит взгляд. Только стулья скрипят, и солнце бьет в окно. Мими виновато поднимает глаза, кивает на место рядом с собой. Вики не отвечает, проходит мимо, опустив голову, садится с Мальбонте.
Он поворачивается, мягко и буднично целует в висок, словно делал так каждое утро; и все это видят, все теперь знают, что он делал так каждое утро.
Сердце Вики пело от взглядов, и, когда она отворачивается, смотрит каждый; и ей хочется спрятаться, сжаться, кожа горит и слезятся глаза.
Секрет открывается поцелуем в висок, сбитым ритмом пульса на запястье, зудом в ноющих мышцах, пальчиках, сжимающих край юбки.
Мальбонте касается подушечками пальцев ссадины на щеке, проводит губами по ране.
— Ничего, — шепчет он. — Это ничего.
Вики закрывает глаза, слеза облегчения катится по щеке, брезгливые и презирающие взгляды толкают ближе к нему, и она кладет голову на сильное плечо.