Охота началась
Солнце еще не встало. Темный и тревожный предрассветный час.
Загорелся экран смартфона: половина пятого. Я протерла ладошкой полоску в запотевшем стекле. Таксист приоткрыл окно. Почему-то самое ужасное всегда происходит или ночью или рано утром. Я вспоминала нашу последнюю встречу с Мими — тогда подруга позвонила в шесть утра.
Я сплю и не сразу понимаю, о чем она говорит.
— Нашли, Вики, — голос дрожит, и мне хочется залепить ей оплеуху через трубку, — только это не его голова.
Я добираюсь до участка к семи часам. Вызвать такси в такую рань просто нереально. Без «Бьюика» я чувствую себя немобильной. Царапины рядом с шильдиком стали, конечно, ржаветь от влаги, внезапно запузырилась краска. Я просто затянула. Ржавчина похожа на кариес: дай расползтись этой заразе, и придется менять рот.
Слава богу, что у меня есть моя высокооплачиваемая работа, зарплату которой я могу спокойно спускать на игрушки вроде кузовного ремонта раритетной машины или аренды квартиры с кабинетом, огромной ванной, спальней и залом.
Я переживаю о «Бьюике», оставленном в автомастерской, и гадаю, на сколько месяцев осталась пешей, уставившись в спину Мими. Она стоит перед стеной, полностью завешенной бумагами и фотографиями. Подаю карточку с находкой — и Мими крепит ее на скотч рядом со снимком тела. Даже на кадрах заметно, что это голова другого человека. Меня передергивает.
Увидев ошалевший взгляд Мими, я поспешно добавляю:
— Не он, просто типаж. Темные волосы, тонкие черты лица. Полагаю, они были такими.
Мими снова возвращается к стене.
О голове сообщили из пригорода. Девочка-подросток выгуливала собаку. Упитанный залюбленный ретривер притащил в зубах, как мячик, маленькую грязную головку и отпустил у ног девчонки. Пес хотел играть — он пододвинул страшную находку носом, заскулил, переминаясь лапами. Ребенок упал в обморок, и это из окна увидела мать. Она позвонила в полицию.
Так мы получили голову, видимо, первой жертвы. Той, чье тело мы так и не нашли. Это понятно по рваным, почти обрубленным краям. Убийца действовал спонтанно. Возможно, даже убил случайно, но по какой-то причине решил оставить голову себе. Рубил ее чем-то вроде лопаты, тем, что валялось под рукой. Торопился. Случайно ударил в подъязычную кость — видно по скользящему соскобу. Трахея сломана у голосовой складки и сильно травмирована, щитовидный хрящ разбит.
— Многие убивают из-за страха, что жертва расскажет о насилии. Этот не такой. Ему нравится мучить.
Мими кивает и тяжело, даже горько, вздыхает. В кабинете удушающие пахнет розами, и я открываю окно. Не знаю, почему я опять поставила цветы. Мими шутила, что этот букет куплен специально для нее. Я подыгрывала, но понимала, что просто повторяю знаки прошлого. Будто могу переиграть все заново. Для меня красные бутоны означали начало конца, но в этот раз, я верила, они отцветут по-другому и не успеют завять.
— Ты тоже заметила, что они похожи? Он, он и… он.
Мими показывает пальчиком на пропавших детей. По правде, на третьем фото едва угадываются человеческие черты. Голова засохла, черная шапочка тонких волос прилипла к черепу; виски прокушены милым золотистым ретривером, глазницы впали, синие губы одеревенели.
Он пропал пару месяцев назад, может, раньше. Его родители написали заявление сразу, как вышли из запоя, и больше не появлялись. По камерам мы смогли отследить путь мальчика до продуктового магазина. Ребенок украл шоколадку, спрятав плитку под грязную футболку. Больше его не видел никто.
В каком-то смысле убийце чертовски повезло — он понимал это тоже и теперь не надеялся на судьбу. Он искал мальчиков, выбирал. Охотился. Неблагополучная семья. Внешняя схожесть.
Так много детей. Со снимков на меня смотрят девочки в красивых платьях, подростки за рулем первого, дорогого автомобиля, девушки на роликах. И только три похожих мальчика. Какие-то фото вообще черно-белые. Какого черта происходит?
— Мими, ты подняла всех пропавших за сорок лет, что ли?
Подруга уязвленно молчит. Как будто я поймала ее с поличным на краже. Угнетающую тишину нарушает Моника. Она подпирает дверь бедром, подает кофе мне и Мими.
— Непорядок, когда сержант носит кофе простому офицеру.
Я беру горячий дымящийся стакан и кивком благодарю Монику. Та заходит в кабинет и закрывает за собой дверь, раздраженно ворча что-то про Энди и меня. Я закуриваю, посматривая на Мими. Она отводит взгляд, давая понять, что не ответит.
В кабинете снова пахнет кофе, табаком и розами.
— Я займусь майнд-картой, — Мими вздыхает еще горше и садится за компьютер.
Раздаются щелчки мыши и приятный стук механической клавиатуры. Моника внезапно спрашивает меня о Лоре. Я понимаю, к чему ведет сержант. Двенадцать лет назад она была подростком и помнит ту историю наверняка. А спросить прямо не хватает смелости. Я затягиваюсь и небрежно произношу:
— Давно ее не видела. Может, уехала к родителям? Без понятия.
Моника стоит, подпирая дверь, и мне очень хочется, чтобы она ушла.
Наступает тишина. Мими упрямо пялится в монитор, но даже перестает кликать мышкой, услышав имя. Я уставилась в точку перед собой. Мальчик учится. Его сверстники ничего не знают. К счастью, молодежь с экологичным тактом относятся к ментальным болезням, поэтому, насколько я знаю, никто не докучает вопросами о детстве в психиатрической лечебнице.
Кажется, мы успели подружиться. Он проявляет ко мне нездоровый интерес, это факт. Парень старается изо всех сил, требует дополнительные задания, напрашивается на внеурочную работу. Мне не нравится такое нарочное внимание, но пока я не нашла удачного момента провести линию. Внешне Мальбонте не нарушает границ ученик — учитель, и мне не в чем его упрекнуть.
Иногда он задерживается, чтобы что-нибудь спросить. Всегда тихий, вежливый и безукоризненный. Он смотрит на меня просяще, требуя ответных взглядов. Со стороны наша перестрелка глазами кажется до смешного очевидной.
Я бросаю окурок в остатки кофе.
Резко поднимаюсь, в два шага оказываюсь у стены и поворачиваясь к Монике спиной, показывая, что разговор окончен. Позади хлопает дверь.
Я чувствую взгляд Мими между лопаток. Она не может вынести детских лиц, смотрящих на нее с карточек.
— Нет, вряд ли. Я не запрашивала информацию официально, конечно, но похожих случаев по штатам нет. Может, триггер?
Поворачиваюсь вполоборота к Мими. Она сидит, осунувшись, скрестив руки на острых коленках. Форма ей идет.
— Я бы взяла материал у отцов мальчиков от девяти до двенадцати лет. Материала для сравнения у нас нет, ведь пока он не насилует своих жертв. Пока. Заметь, он не просто мучает мальчика, он забирает с собой его голову. То же он делает со вторым, только заходит еще дальше. Он будто…
Я замолкаю, обдумывая свои дальнейшие слова, но вместо меня их произносит Мими:
— Будто пытается осознать свои границы.
Я поднимаю глаза на стену. Страшный фотоальбом.
С этой встречи в участке прошло около месяца.
Как-то мне позвонил Люцифер и сходу стал расспрашивать, что случилось в Скайленде. В ответ я посоветовала не отпускать Оскара одного. Экс-капитан, возможно, лучший из лучших, сразу понял о чем я. А я поняла, что Мими взяла версию с отцом в разработку.
Три внешне похожих мальчика смотрели на меня с фотографий, и только две страшных находки.
Весь месяц полиция прочесывала город. Заглядывала под каждый люк. Осмотрела заброшенные здания. Подвалы и чердаки домов.
А я ждала еще одного ночного звонка от Мими. Кто-то скажет, что это чутье, но я бы назвала это реальным взглядом на жизнь.
Мы ехали уже около сорока минут, и я даже успела немного протрезвиться.
Таксист высадил меня примерно в полутора тысячах футах от первой желтой ленты. Меня встретил Ади. Несмотря на мешки под глазами, он выглядел довольно бодро. Я пьяно подмигнула ему, и он рассмеялся. Я любила его за эту черту: Ади будет улыбаться, даже если весь мир — умирать. Сунув руки в карманы плаща, я шагала, балансируя на кочках, выдирая ноги из цепкой и очень высокой, по пояс, желтой травы.
Было невероятно свежо — прохлада шла от петлявшей рядом ледяной реки. Низкие синие волны медленно перекатывались, будто играя друг с другом в догонялки. Край плаща хлопал на ветру, волосы бросались на лицо, закрывали глаза. Ближе к пологому берегу шумел сухой камыш. Вдалеке, где конец поля сливался с небом, поднималось красное солнце. Облака заалели, наливаясь кровью.
— Тело нашел рыбак, — Ади едва не споткнулся, трава стянула с него кроссовку, и он остановился, — Мими уже его допросила.
Я встала, дожидаясь, когда друг обуется. Осмотрелась, пытаясь найти Мими. Она что-то живо обсуждала с незнакомым мне экспертом-криминалистом, активно кивая и жестикулируя.
Друг кивнул и поравнялся со мной. Мы подошли к еще одной ленте, я нагнулась, заходя за периметр. Когда криминалисты работают под руководством Ади, достаточно беглого осмотра места происшествия. У него острый взгляд и просто невероятный талант к сбору улик. Как и у его дружка.
Ади остался за лентой, сунул руки в карманы. Я обернулась и очень серьезно попросила:
— Ади, давай без сенсаций. Ты понимаешь о чем я.
Двинулась к телу. Ноги, чавкая, утопали во влажном и вязком грунте, туфли мгновенно набрали жидкой ледяной грязи. По позвоночнику побежали неприятные мурашки. Мальчик лежал в оранжевом водонепроницаемом кейсе для инструментов. Сизое, вздувшееся маленькое тельце. На фото его волосы казались темнее, почти черными.
Я приподняла брюки до щиколоток, чтобы не замочить в грязной воде, и присела рядом с трупом. Тонкие пальчики оканчивались белой косточкой и кровавым ободком. Урод отрубал ему фаланги пальцев. Я наклонила голову, пытаясь разглядеть живот. Даю сто из десяти, что ребенка выпотрошили.
Сзади раздался отрешенный голос.
Мими. Должно ли мне быть стыдно, что я просила приехать в следующий раз? Что знала, что следующий раз точно будет? Я была благодарна за приезд, за вовлеченность в работу, за сдержанность. С другими она держалась как профи.
Но черт возьми, легко догадаться, что происходит внутри Мими.
Я поднялась и обратилась к подруге тоном, значащим только одно — продержись еще чуть-чуть.
Мими молчала и смотрела пустыми глазами в никуда. Кожаные штаны вымараны по колено, к щиколоткам налипла болотная ряска. Эта зеленая мерзость оказалась даже в волосах. Я аккуратно коснулась локона, убирая засохший лепесток и заставляя поглядеть на себя. Мими прижалась к моей руке и закрыла глаза. Ее пересохшие губы задвигались.
— Он пытался с телом… взаимодействовать. Но этот не так похож.
Я убрала покатившуюся слезу с ее щеки и, сделав шаг вперед, увидела, что Мими застыла на месте. Мне пришлось развернуть подругу, обняв за талию. Она как-то странно посмотрела на меня, с ненавистью, обращенной к человеку, который сделал это с ребенком.
Мими хотелось обнять до покалывания в пальцах. Но чувство вины удержало меня даже от простого пожатия руки. Мы так и застыли, две хрупких фигурки, на фоне широкой синей реки и красного солнца, по пояс в траве, не смея коснуться друг друга.
Обратно отвез Ади. Он с тревогой поглядывал на Мими. Подруга с пустым безразличием смотрела в окно, ее лицо нездорового зеленого оттенка отражалось в зеркале заднего вида. Мы попрощались с Ади возле участка. Напоследок он искренне обнял Мими, она лишь неловко отмахнулась и сердито бросила: «Я в порядке». Но когда мы остались наедине, Мими тихо попросила:
— Вики, пожалуйста, сделай так, чтобы сегодня я уснула.
И я поделилась с ней единственным лекарством, которое принимала сама. Зелье сна без сновидений; сыворотка правды; клейстер для разбитого сердца; содержание для пустого сосуда. Горькое, как микстура, опасное, как яд. Пешком мы добрались к супермаркету как раз к открытию.
Мими осталась снаружи. Честно сказать, мы обе выглядели неважно. Грязь на брюках высохла и стала серой. Ветер спутал волосы, под глазами — следы раннего подъема. Но страшнее всего был взгляд: уставший и безразличный ко всему. Нас легко принять за бездомных наркоманок.
Для приличия я побродила между стеллажами, постепенно приближаясь к нужному мне отделу. Остановилась у холодильника. Прямо на меня смотрела запотевшая бутылка водки. Она выглядела, как приглашение.
Водка — это всегда хорошее решение. Достаточно крепкая, чтобы вырубиться моментально. Достаточно дорогая, чтобы не умереть наутро.
Себе я взяла бы литр. Мими для крепкого сна хватит и половины.
Одинокая бутылка медленно ползла по ленте к Мартину. Йор косился на нее уже с тревогой. К счастью, Мартин не был тем человеком, перед которым я стыдилась своего пристрастия. Он никогда не осуждал, скорее, относился с пониманием.
Я уже занесла карту для оплаты над терминалом, как рядом с моей водкой упал пакет со спаржей. Я подняла взгляд — и покупатель в очереди сделал то же самое. На меня смотрели черные глаза: обеспокоенно, с тысячей вопросов. Мысленно я проваливалась сквозь землю.
О моей зависимости Мартин всегда спрашивал с тактичным участием. Я решила сразу ответить и на незаданные вопросы Мальбонте.
— Что вы, это подруге. У нее плохой день.
И вы блять оба не представляете насколько.
Сканер штрих-кода наконец пропищал, я облегченно приложила карту к терминалу и почти побежала к выходу. Мальбонте поймал меня за локоть практически у дверей. Он оттащил меня внутрь и зашептал:
— Между студентами ходят слухи. Это не мое дело, но…
Сегодня как ни странно показалось солнце, теплые золотистые лучи бликовали на кожаной куртке подруги. Я видела ее со спины. Она сидела на крыльце супермаркета, опустив голову и плечи, свесив ноги, и ждала меня. Я присела перед ней и протянула открытую бутылку. Полы плаща упали на пыльную землю.
Мими опустошила ноль пять водки в три больших глотка. Я села рядом на грязный бетон, подруга положила голову мне на плечо. Я убрала черную прядку волос, которая закрыла ей глаза.
— В мире столько несправедливости, — голос Мими звучал тихо, словно шел откуда-то из груди, — ты говоришь мне держать сердце холодным, иначе я умру от переживаний. Но пусть лучше я умру человеком.
Ее затрясло, она говорила, глотая слезы.
— Почему бог допускает это? За что наказывает нас? Я понимаю, почему люди распяли Христа. Если бы я встретила его, то сделала бы то же самое.
— Может быть, за это бог и наказывает? Люди жестоки и глупы, Мими.
Я покрутила опустевшую бутылку, собирая остатки, и приложила холодное горлышко к губам.
— Я думаю, — голос Мими потяжелел, я слышала, как сложно ей стало ворочать языком, — что все беды от отсутствия эмоций. Ты не понимаешь, что чувствует другой человек, и делаешь ему больно.
— Это называется эмпатией, Мими. Отсутствие аффективной эмпатии — хрестоматийный признак психопатии. И с этим можно работать. Гораздо хуже, когда человек все понимает, но все равно делает больно.
Люди шли, не замечая нас. Какая-то женщина наступила на плащ, и на шелковой подкладке остался след от каблука. Мими запросила сигарету, подожгла фильтр. Мне пришлось раскуривать новую для нее, последнюю из пачки. Я докурила до половины и передала Мими.
Она уже сидела повесив голову так, что кончики волос касались ботинок. Я с досадой глядела на полсигареты, которая выпала из ослабевших пальцев и теперь впустую шаяла на асфальте.
Главное затащить Мими в такси, чтобы она не вставала. Если поднимется, то точно упадет — и мне ее больше не поднять.
Приложение показывало автомобили рядом, но никто не ехал. Народ, соскучившийся по солнцу, заполонил улицы. Заметно потеплело. По спине бежала струйка пота. На парковке становилось многолюдно.
— Хватит. Идем, — Мальбонте появился непонятно откуда, — чудо, что никто из преподавателей и студентов еще не отправился за хлебом к завтраку.
Он был просто невероятно зол. Наверное, все это время парень следил за нами из машины. Я представила, как он наблюдает, уперев голову в треугольник большого и указательного пальца, довольно усмехаясь, когда я допиваю водку за Мими.
Мы вместе подняли и потащили Мими к авто Мальбонте. Она пыталась передвигать ноги, но водка сделала свое дело. Едва ли Мими понимала, где находится. Следующие сутки проспит как убитая.
Впереди моргнула фарами огромная девятиместная «Шевроле Тахо». Совсем свежая. Если бы не обстоятельства, я бы присвистнула.
Я придержала Мими, пока Мальбонте открывал двери. Он залез первым, принял подругу и уложил на сиденье. Я села рядом, положив ее голову себе на колени. Мими обняла мои ноги и прижалась щекой.
Я снова убрала за ухо непослушный черный локон, упавший ей на лицо. Мы медленно выехали с парковки и практически на каждом светофоре я ловила взгляды Мальбонте в зеркале заднего вида. Он смотрел то на меня, то на руки Мими на моих бедрах. Я видела только его глаза — черные и пугающие, как бездонный космос.
До дома оставалось примерно минуты три. Я не называла своего адреса Мальбонте.
Мими вдруг выдохнула и неразборчиво произнесла:
Мими внезапно и резко села — довольно проворно для пьяной, — положила ладошки мне на скулы и с каким-то странным безрассудным отчаяньем прошептала мне в лицо:
— Я так ревную тебя. К твоему Люциферу, к студентам. Вики! Пожалуйста, не бросай меня.
Она бросилась мне на шею — и в этот момент машина резко затормозила. Или сначала затормозила машина, и Мими не удержалась?
Приехали. Мальбонте вышел из машины и открыл пассажирскую дверь. Мими снова без сознания лежала на мне. Я аккуратно выбралась из-под нее и попыталась поднять подругу.
Мальбонте запросто подхватил Мими на руки, как обычно поднимают невест. Волосы Мими качались в такт шагам, голова откинута. Я шла позади, упираясь взглядом в спину Мальбонте. Он поднимался по лестнице с такой легкостью, будто Мими вообще ничего не весила.
Спроси про этаж. Спроси про номер апартаментов. Спроси хоть что-нибудь, чтобы все перевести в случайность.
Я видела абрис Мими и линию тонкой шеи.
— Вас. Я ваш преподаватель, Мальбонте, не забывайтесь.
Мальбонте молча остановился у дверей квартиры. Два поворота ключа, и мы оказались дома. Я провела Мальбонте в спальню. Там меня ждала смятая постель, брошенная в три часа то ли ночи, то ли утра. Простынь в складках; пуховое одеяло, скрученное в рулон, которое я обнимаю и на которое закидываю ногу, когда сплю. Мальбонте посмотрел на меня с немым вопросом. Я кивнула.
Уложить Мими в мою кровать, которая еще хранила тепло сонного тела. Наверное, Мальбонте это не понравилось.
Я стряхнула грязь с коленки Мими прямо на постель.
Мальбонте зашел с краю, аккуратно уложил Мими и сел рядом, расправляя одеяло. Зазвенела начатая вечером бутылка коньяка, упавшая на пол.
Стыдно ли мне? Наверное, я даже выпячивала свою зависимость перед Мальбонте. Алкоголик — это всегда несчастный человек, он не пьет, он заливает раны, заполняет ядом пустоты после выболевших болячек.
Если разобраться, то мне страшно хотелось, чтобы он увидел, что я тоже страдаю. Что я раскаиваюсь. Чтобы вдруг понял это по опущенным ресницам, по дрожи в пальцах, по слухам о моем алкоголизме. Чтобы мне не пришлось произносить извинений — я не смогла бы подобрать слов, все бы казалось пустым, весь алфавит.
Я вышла из комнаты и прикрыла дверь. В этот момент Мими что-то громко зашептала Мальбонте, мой настороженный слух едва уловил тихие, почти интимные фразы.
Я слышу улыбку в голосе Мальбонте.
Шепот Мими стал еще глуше и отчаяннее:
— Вики, пожалуйста, не бросай меня. Поцелуй меня, Вики…
Я поспешно отошла от двери и направилась в ванную комнату. Скинула плащ и грязные брюки на пол, надела пижамные штаны. Села на бортик ванны. Керамическое дно неприятно холодило голые ступни. Включила горячую воду, надеясь, что этот шум заглушит шепот Мими в моей голове.
Мальбонте встал в дверях, скрестив руки и подпирая плечом косяк. Я намыливала ноги, пытаясь отмыть болотную глину с щиколоток. Спросила, не поднимая головы:
— Мне показалось, вы говорили.
Он зашел в ванную, сел на закрытый стульчак унитаза и посмотрел на меня. Одновременно с безразличием, усталостью — и интересом. Хотя возможно, он просто отзеркалил мой взгляд.
Мир сжался до точки в вопросительном знаке. Есть ли простой ответ на этот вопрос?
От горячей воды поднимался пар, зеркало запотело. Я уставилась в большие пальцы ног. Господи, как я устала.
Сегодня одна семья Скайленда узнает, что их мальчик никогда не вернется домой. Сегодня один молодой детектив, возможно, впервые так близко узнал смерть. Впервые — и навсегда разуверился в человеке. Сегодня я не приблизилась к поимке этого чудовища. Стоит ли вообще этот мир того, чтобы избавить его от чудовищ?
Я пожала плечами, переводя на Мальбонте пустой, ничего не значащий взгляд.
— Я приготовлю поесть. Пожарю спаржу. Лимоны у вас есть наверняка.
Скоро квартиру наполнил запах еды. Мы сидели друг напротив друга, согретые солнцем полудня, и молчали. Мальбонте смотрел с сочувствием и едва ли ни с сожалением. Наконец я взяла в руки вилку. Если я переварила этот день, то справлюсь и со спаржей.
Мы сели обедать как люди, прожившие вместе с десяток лет. Он здесь, на моей кухне, разложил на мои тарелки спаржу, приготовленную с моими лимонами.
Не отвлекаясь от еды, Мальбонте произнес:
— Там было неплохо. По крайней мере, когда я стал старше.
Надо ли говорить, что я боялась спрашивать об этом, чтобы не сделать этот день еще паршивее.
— Там нечего делать здоровому человеку.
Это понятно всем, кто даже поверхностно интересовался, как все устроено. Сначала ты сопротивляешься и тебя накачивают нейролептиками и нормотимиками вроде рисперидона. Первые полгода, проведенные лежа ничком с ватой в голове, возможно, ты даже и не вспомнишь. Потом сил сопротивляться просто нет.
Я отложила столовые приборы и устало посмотрела на парня. Он ответил теплым, дружелюбным взглядом.
Есть такой музыкальный инструмент — терменвокс. У него нет ни струн, ни педалей, ни тарелки. По сути это доска и антенны. Артист не взаимодействует с ним физически: не касается, не давит, не бьет, не скользит пальцами. Он только подносит руку, и терменвокс отзывается.
Мальбонте не говорил, не трогал, не обнимал и не требовал контакта в ответ. Он поднимал на меня черные глаза, глядел из-под опущенных ресниц с каким-то странным, тревожащим что-то внутри выражением. И все обрывалось, все, на чем держался мой рассудок и хладнокровие. Я отзывалась на его взгляд.
Одно только его имя заставляло мое сердце трепыхаться от страха, но постепенно добавлялось что-то еще, и я не хотела узнавать что.
Я встала и поставила тарелку со спаржей в раковину.
— Вероятно, тебе кажется, что общее прошлое как-то нас связывает. Это не так. Я всего лишь раз успокоила тебя, когда ты был ребенком. Теперь ты вырос. Я тоже. Я сопереживаю тебе, это правда, до сих пор. Только лишь сопереживаю.
Мальбонте поднялся следом и проделал то же самое со своей порцией. Мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть в его глаза. Между нами едва можно было насчитать пяток дюймов. Его рука потянулась к моему лицу, я склонила голову к плечу, отстраняясь.
— Это уже тянет на Эдипов комплекс.
Пальцы коснулись моей щеки, он спокойно ответил низким грудным голосом:
— Вам кажется, что общее прошлое нас как-то связывает. Это не так. Я всего лишь студент, пытающийся привлечь внимание своего преподавателя.
Пожалуй, я ушла даже слишком резко. Легла на диван и прижала ладони к глазам, пряча лицо. Этот проклятый ребенок создает почти электрическое напряжение между нами. Он делает это нарочно, каждой фразой специально подводя к столкновению. Чтобы я ни сказала, чтобы я ни сделала, Мальбонте все выворачивает так, чтобы встать, глядя на меня сверху, притереться ко мне, кожа к коже.
На кухне журчала вода и звенели тарелки. Мальбонте мыл посуду.
Он мой студент, 18-летний мальчик. Мне некогда заниматься этой ерундой. У меня нет сил на эту ерунду. Нужно выгнать Мальбонте, только и всего. Попросить уйти. Но я слишком устала, чтобы открывать рот и что-то говорить. Слишком устала, чтобы задернуть шторы. Слишком устала, чтобы существовать.
Немного полежу и обязательно скажу Мальбонте убираться из моей квартиры. Всего пять минут…
Сон пришел скоро. Липкий, жаркий, мутный и тревожный — какой бывает дневная дрема после бессонной ночи. Снился звук ключа, поворачивающегося в дверном замке; будто я иду проверять дверь, толкаю ее в надежде, что она закрыта — и рука не встречает сопротивления, дверь легко открывается. Мой дом — больше не безопасное место.
Я проснулась от того, что Мальбонте гладил мои пальцы. Было раннее утро. Солнце взошло, но теперь пряталось за низкими серыми облаками, наверное, снова на несколько месяцев. В полумраке едва угадывались очертания. Мальбонте лежал позади меня. Мы оба спали на боку, моя голова покоилась на его руке. Его ладонь накрыла мою сверху.
Сквозь приоткрытые ресницы я видела стройный силуэт Мими. Кажется, она только что вылетела из спальни и, увидев нас, остановилась, словно врезавшись в стеклянную стену.
Наверное, это длилось всего секунду.
Я закрыла глаза и расслабила ладонь. Пальцы Мальбонте легко скользнули между моими. Мальбонте сжал мою руку, придвинулся ближе и уткнулся носом в макушку.
Дверь, закрываясь, хлопнула оглушающе громко, почти как выстрел.