Зависть к любви
Как-то так случилось, что Мальбонте стал отвозить меня на пары. С пар. Просто по делам. Вcе началось тогда, в тот день, когда Мими ушла. Я сказала: «Сейчас нам лучше собраться на занятия».
Мы лежим, пальцы переплетены, он прижимает меня к себе свободной рукой. Я поворачиваюсь на спину и смотрю на Мальбонте. С минуту он изучает мое лицо, а я — его. Его пушистые и длинные ресницы медленно приоткрываются, черные глаза беспокойно двигаются, разглядывая. Я не вижу в них зрачка. Вблизи он еще красивее.
Пальцы Мальбонте гладят мои. Я едва дышу. Это почти нежность, почти отчаяние.
Я сажусь, обняв колени. За то, что она молодая, бойкая и наивная. За то, что я пустая и тревожная. За то, что я высосу из нее жизнь, как пиявка. За то, чтобы не погубить ее.
Она либидо, катексис; я — деструдо и танатос.
Мальбонте садится следом и заглядывает в лицо, ожидая ответа.
— Не вам решать, что лучше для других.
Я поднимаюсь — и Мальбонте тоже. Я словно пытаюсь физически убежать от разговора, но Мальбонте не дает уйти. Им воспользовались. Мальчика предпочли, чтобы сделать больно. И Мальбонте это понимает.
Я все же нахожу верный способ избавиться от неудобной темы.
— Сейчас нам лучше собраться на занятия.
Я ухожу переодеться, закрыв дверь в спальню практически перед его носом. Прислоняюсь к двери спиной и слышу, как он упирается в нее лбом.
По дороге спрашиваю, когда он сдал на права. Мальбонте отвечает: «Недавно», и я легко распознаю ложь. Он паркуется подальше от входа в школу.
С тех пор я не открывала приложений для заказа такси. Все происходит просто. Обычно огромный «Шевроле» занимает два парковочных места у моего дома. Если пары с утра не пересекаются, на иконке мессенджера загорается цифра непрочитанного сообщения.
«Дела нормально, спасибо, что спросил»
Ночь, проведенная рядом, но все-таки не вместе, оставила чувство неопределенности. Тогда, на кухне, я словно начала рисовать эту черту, но Мальбонте вдруг перехватил мел и выбросил.
Все так и осталось: его черные глаза, требующие ответных взглядов; мои случайные касания, которые заставляли обоих замирать и смотреть на место контакта. Словно качели взлетели вверх, да так и застыли в воздухе. А ты — в них, смотришь на землю и ждешь не то взлета, не то падения.
Мы нормализовали молчание — давить нарыв, назревавший больше десяти лет, было боязно обоим. А когда говорили друг с другом, то произносили тщательно выверенные киношные фразы, полные смыслов и намеков, словно за каждую букву приходилось рассчитываться кровью.
Мальбонте прекрасно водит. Он изящно подруливает левой рукой, положив ладонь на кожаную оплетку. Ладонь правой руки лежит на бедре. Иногда он отвлекается на телефон, бросает короткий строгий взгляд на экран, смахивает уведомление и возвращается к дороге. Я разглядываю его профиль. Он совсем еще юн. Мой студент, 18-летний мальчик. Дело даже не в возрасте. Просто...
У меня нет морального права на него. Я и так достаточно испортила ему жизнь.
На фоне мелькает высокий лес, совсем скоро мы окажемся в пригороде, за окном начнут сменяться дорогие двухэтажные дома с милым белым заборчиком по колено. В сумке притягательно звенит о ключи маленькая бутылочка коньяка. Я еле держусь, чтобы не начать выпивать при Мальбонте. Но он слышит звон и осознает, что к чему.
— Вы едете на день рождения к ребенку и не можете удержаться...
Мне ничего не осталось, кроме признания:
Отвернулась к пассажирскому окну и подперла подбородок кулаком. Мы въезжали в богатый пригород Скайленда.
Я никогда не понимала людей, тратящих столько денег на дом в городе, где солнечных дней всего пара дней в году. И я обязательно уеду отсюда. Сразу, как разберусь с головой, чтобы не брать этот тяжелый багаж с собой. Подальше от низкого серого неба и промозглого дождя, который мешает спать, барабаня по крыше.
Мальбонте остановился у нужного дома. Два этажа благополучия, какие-то невнятные синие цветочки, высаженные заботливой рукой домохозяйки, белый низкий штакетник, покрашенный Люцифером и Оскаром.
Я уже собиралась выходить, как мой смартфон завибрировал. Увидев имя, я слишком поспешно ответила:
Наверное, стоило выйти из машины, чтобы Мальбонте не слышал разговора. Но я так испугалась, что звонок прекратится и я не успею ответить.
Мы не разговаривали с Мими с тех самых пор. По правде, прошло не так много времени, чтобы начать переживать, но я нарочно не звонила и не писала ей. И эта нарочность тянула дни словно годы.
Я хотела, чтобы то место в сердце Мими, которое я заняла, выболело и отмерло. И в то же время очень, очень скучала. Мне не хватало малышки Мими.
— Есть новости, — господи, какой же усталый голос, — ты была права насчет границ. Он пытался поцеловать мальчика и порезал язык о сломанный зуб.
Мими даже не поздоровалась. Я удивленно подняла брови, подруга продолжила:
— Материал сильно деградировал, очень. Температура, сильная влажность, время... Но шанс есть. Маркеров хватит, чтобы провести генетическую дактилоскопию, но есть но.
Конечно, всегда есть «но». Господи, какая же я сука. Я бросила Мими одну с этим монстром. Зная, как больно ей было, я сделала еще больнее. Но ситуация требовала этого. Мими должна перестать цепляться за меня. А я должна меньше мелькать в официальном расследовании, чтобы у Мими не возникло проблем потом, если у меня все получится.
— Мы не получим точного результата. Мы не сможем привлечь ублюдка, суд просто плюнет на эту экспертизу.
— Мими, тут ведь тоже есть «но».
— Мы сузим круг подозреваемых. Если повезет, до пяти человек.
Наступила тишина. Я знала, что она звонила не ради новостей.
— Как у тебя дела, Мими? Ты не попрощалась...
Тон Мими поменялся. Она старалась говорить весело. Подчеркнуто весело. С соленой ноткой слезы в голосе.
— Вы так крепко спали, не хотела будить. Мне уже пора, так что... увидимся.
Мими отключилась, и я несколько секунд смотрела в погасший экран. Убрала телефон, достала сигарету и закурила. Мальбонте заботливо приоткрыл окно с моей стороны, и я стряхнула пепел.
Мне хотелось умереть. Я делала больно близкому человеку, и понимала это. К ужасу, это понимала и Мими.
Мальбонте глядел прямо перед собой, с усилием сжимая и разжимая пальцы на руле. Интересно, как много он расслышал. В любом случае, надеюсь, что он ничего не понял.
Мальбонте первым нарушил тишину.
Я глубоко затянулась и затушила полсигареты о пепельницу в торпедо. Произнесла, выдыхая дым:
— Звон разбитого сердца слышно даже отсюда, Вики.
Хуже всего, что он прав, а я напрочь проигнорировала все на свете знаки. То, как она искала на моем лице ответы, когда кто-то заговаривал о Мальбонте, как замирала, услышав имя Люцифера.
— С Мими я предпочитаю быть тупой и не замечать намеков.
Не отводя взгляда от Мальбонте, я достала из сумки книгу — «Маленький принц» Экзюпери. Мальбонте медленно опустил глаза и снова посмотрел на меня. Он глядел серьезно, с надменной холодностью. Я грубо нарушила правила игры, которую он выдумал; показала, что хитрее его, и это не понравилось моему доброму мальчику, всегда смотревшему с такой теплотой. Мы сверлили друг друга взглядами, которые ощущались как пощечины.
Наконец, я вышла из машины. Черный «Шевроле» мигнул поворотником и медленно тронулся, выезжая на асфальт.
Несмотря на прошедший утром дождь, праздник устроили на заднем дворе. Стояла сырая прохлада, на щиколотки попала холодная роса с темно-зеленой острой травы. Обычно гости проходили через дом, поэтому калитка была закрыта на щеколду. Пришлось слегка привстать на носочки, чтобы дотянуться до засова.
Весело звучала фоновая музыка без слов, смеялись дети. Скрипели качели, подвешенные к коряжистому клену. Я закрыла калитку и повернулась — в этот момент меня едва не сбила с ног Ости, жена Люцифера.
— О боже, прости, Вики. Бегу выручать аниматора. Люци назвал неверный номер дома, и теперь соседский ребенок отказывается отпускать нашего Бэтмена.
Она осмотрела меня беглым взглядом и, убедившись, что все в порядке, скрылась за калиткой. Я не успела вставить и слова.
Я любила Ости и жалела, что мы так и не подружились.
Она красивая эффектная брюнетка с фигурой Венеры, умная, с острым языком. Мать и домохозяйка, заслуженно получавшая награды вроде «Лучший сад» и «Вечеринка года». Организатор всяческих кружков и встреч вроде клуба любителей печь абрикосовые пироги и слушать виниловые пластинки.
И я. Организатор клуба неанонимных алкоголиков и кружка самоедства.
Но мои чувства были взаимны; Ости относилась ко мне с теплотой и без ревности, которая запросто могла появиться у любой другой девушки. В семье Люцифера меня любили как свою.
Семья, которой у меня никогда не было.
Навстречу выбежал Оскар. Обычно тихий мальчик сейчас несся на меня с истошным радостным криком, врезался в мои коленки и вцепился в ноги. Я присела, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Его темные глаза радостно блестели.
Я подала ему книгу и по секрету прошептала:
— Это самая лучшая книжка на свете. Она очень взрослая.
Подкупить ребенка довольно просто. Оскар почти выхватил книгу из моих рук и принялся ее вертеть, пытаясь понять, что же такого запретного в ней может быть. Увидев красивые картинки, Оскар задумчиво произнес:
— Спасибо, Вики. А она точно взрослая?
— Конечно, Оскар. Не все взрослые ее понимают, но верю, что ты точно все поймешь, потому что ты очень умный парень. Умнее многих моих знакомых, между прочим.
Оскар скорчил недоверчивую мордашку и, еще раз поблагодарив за подарок, потащил меня к своему отцу. Люцифер стоял у барбекю с бутылочкой темного пива и болтал с Сэми. Увидев мое выражение лица, Сэми спешно попрощался с Люцифером. Он отошел к группе родителей, наблюдавших за детьми, которые лупасили деревянной битой пиньяту в форме летучей мыши.
Мы тепло обнялись с Люцифером. Я гордилась знакомством с ним. На самом деле я мало знала людей, которые уходили из полиции сержантами или даже лейтенантами. Моника и Энди, пожалуй, смогут, и все. Люцифер закончил служить капитаном. При этом он закончил служить честным копом. Таких я не знала вовсе.
И несмотря на давний выход на пенсию, Люци держал форму и выглядел точно так же, как и в тридцать. Он и Ости были той самой счастливой парой, которым невероятно сложно подобрать подарок на годовщину, потому что у них есть все. Красота, деньги, здоровье, куча друзей, любимый сын. Барбекю на заднем дворе, вечера с объятьями за книгой или хорошим фильмом.
Люцифер перевернул мясо, подал бутылку, и я сделала жадный глоток. Он кивком указал на Оскара. Тот сидел под кленом у качели и с сосредоточенным лицом разглядывал книгу, пытаясь разгадать секрет ее взрослости.
— Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц». Мими посоветовала.
Люцифер оживился, услышав имя ученицы.
Я задумалась, прежде чем ответить. Держится? Старается? Пошла в полицию, потому что ее заставил отец и каждую рабочую минуту убивает в себе человека из-за излишней эмпатичности?
— Похожа на меня в прошлом. Много энергии. Много желания все исправить. Мало опыта. Мало жесткости.
Помолчали. Я заглянула в горлышко пивной бутылки. Еще немного, и увижу дно. Вкусно пахло мясом, жир шипел, капая на угли. Незнакомая пара подошла за сосисками, Люцифер отпустил шутку про учительницу математики Оскара. Видимо, это родители одноклассника.
Сэми поглядывал на меня с какой-то надеждой и молчаливой мольбой подойти. Я отвернулась. Я до сих пор не могла простить ему эти похабные газетные заголовки.
Он писал, как моя мать трахалась в машине с Винчесто. Моя мать.
Все эти годы я успокаивала себя тем, что она неспособна на любовь. Просто она такая. Холодная, расчетливая женщина, которая родила меня, возможно, в надежде, что материнские чувства скоро проснутся. Что природа возьмет свое.
Я передавалась, как кукла, из рук одной няни в руки второй. Только я успевала привыкнуть к запаху Люси, как приходилось учиться распознавать интонации голоса Миранды. Мать меняла нянек быстро, чтобы я не успевала привязаться. Не ради заботы, чтобы я не страдала при расставании. Просто она не давала становиться нам семьей.
Мама приходила домой после работы, наливала бокал вина, уделяла две минуты игре со мной и уходила в свой кабинет. Я помню детские спектакли и по-киношному пустое кресло, оставленное специально для мамы. Я пою какую-то песенку деревца, захлебываясь слезами.
До восьми лет я верила, что все подарки, которые мне покупали няни, были от нее. В свой девятый день рождения я спросила, что она мне подарила. «Когда?», — спросила она, не отрываясь от бумаг.
Наверное, я была слишком похожа на отца. Поэтому ей не хотелось со мной соприкасаться. Ведь когда я делала то же, что делала мама, то получала самодовольную улыбку. Это все, что она любила во мне. Она любила во мне себя.
И вот она вдруг нежна, любит и готова на поступок ради другого человека. Не меня.
Винчесто, чужой человек, нашел путь к ее сердцу. А я, родная дочь, — нет. Иногда я пытаюсь угадать, с какими мыслями она носила меня девять месяцев.
Винчесто украл у меня семью. Какое подлое преступление, для которого нет статьи в уголовном кодексе.
Сэми молчал об этом. Он рассказывал о погоде, о работе, о своих отношениях. Обо всем, блять, кроме потрахушек моей матери. Я узнала о них, когда открыла новостную ленту на смартфоне. Для скандальных материалов Сэми использовал псевдоним Мотылек.
Сплетни о матери я узнала от журналиста Мотылька, а не от друга Сэми.
Я заглянула в бутылку еще раз и увидела пену на дне.
Люцифер подал еще пива и спросил про Мальбонте. Разговоры о прошлом, видимо, пробудили желание почитать нотации.
— Понимаешь, — он переложил порцию мяса на блюдо и выложил свежее на решетку, — твоя тяга к поимке этого маньяка... Ты пытаешься не его поймать, а себя, которая натворила ошибок в прошлом.
— Одну ошибку, — мрачно поправила его я.
Люцифер поставил решетку на огонь и серьезно посмотрел на меня.
— Желание исправить эту ошибку — твой белый кит, Вики, и тебе его не загарпунить. Корабль разобьется в щепки, ты погибнешь сама и погубишь близких. Ты должна простить себя.
— Не я должна себя простить, Люцифер.
Люцифер сердито вздохнул и махнул на меня рукой, что означало «с тобой бесполезно разговаривать». Я еще какое-то время терлась возле барбекю, согреваясь. Наверное, плащ насквозь пропах дымом.
Сэми сидел на крыльце дома в одиночестве и потягивал кофе. Как школьница, которая нарочно уходит подальше ото всех и ждет бойфренда после ссоры. Я допила бутылку и направилась к нему. Заметив меня, друг просиял. Словно солнце выглянуло из-за туч.
Интересно, как бы поступила я, оказавшись на его месте? Рассказала бы ему или сохранила секрет ради карьеры?
Кивком головы я позвала Сэми на освободившиеся качели под кленом. Оскар оставил книгу в траве у корней и теперь отважно сражался с белобрысым парнишкой на деревянных мечах.
Качели скрипнули, качнувшись. Сэми сложил руки на коленях и смотрел прямо перед собой.
— Надежно спрятан. Я могу только намекнуть. Текст даже хранится не в облаке, а распечатанным в сейфе. Полетят головы. Он про отмывание денег...
Сэми продолжил почти с гордостью:
— Да. Документ хранится рядом со вторым материалом — про одну криминальную шишку штата. Все настолько серьезно, что мне, возможно, стоит опасаться за свою жизнь.
Наверное, получи Сэми второй шанс, то он все равно бы выбрал карьеру. Это оскорбляло и задевало где-то глубоко внутри. С одной стороны, была ли я вправе требовать от Сэми жертвовать, ссориться с редактором, отстоять невыпуск текста? Нет. Разве не в этом заключается дружба, не в компромиссе?
Но с другой стороны, почему Сэми просто опубликовал материал, почему даже не намекнул? Потому что я попросила бы компромиссов? Может, думал, что я буду настаивать на отмене публикации?
Господи, конечно бы стала. Это мама. Я не дала бы сделать ей больно. Я злюсь, потому что этот текст прочитал весь Скайленд, а не потому, что мне не сказали об этом первой.
Бэтмену вручили биту и заставили ударить по пиньяте. Дети радостно верещали, когда на влажную траву посыпались конфеты. Ости захлопала в ладоши, несколько мамаш подхватили аплодисменты. Люцифер ставил огромные блюда с мясом на длинный фуршетный стол и между делом о чем-то переговаривался с немолодым мужчиной. Оба иногда посмеивались.
Оскар подбежал к нам, схватил книгу и, подпрыгивая, помчался к матери, показывать подарок. Она посмотрела в нашу сторону и помахала мне рукой. Я отсалютовала пустой бутылкой.
Сэми спросил, даже не глядя на меня:
Уж надеюсь. Если информация попадет в СМИ, расследованию крышка. И моему, и Мими. Город потонет в панике, ублюдок подчистит хвосты, и шансы его поймать сократятся в разы. Он должен поверить в свою удачу и неуязвимость. Осторожный не делает ошибок.
В кармане завибрировал телефон. Я достала смартфон и с минуту смотрела, как бегут волны от зеленой иконки. Наверное, такой UX-дизайн должен мотивировать человека ответить. Сэми скосил глаза на экран и вдруг взволнованно произнес:
— Мальбонте? Извини, я случайно увидел.
Я убрала телефон в карман плаща. После пива очень хотелось курить.
Сэми оживился, повернулся ко мне. Он смотрел испуганно и настороженно.
— Вики, я помню его. Это был один из моих первых текстов. Пожалуйста, будь аккуратной.
Господи, Сэми, ты вообще ничего не знаешь. Ты получил пресс-релиз, написанный моей рукой, и пустил его в печать, приукрасив слухами, пересудами соседей и журналистским штампом про маленького монстра в качестве заголовка.
Я поставила бутылку в траву у корневища и поднялась. Бар находится в гостиной, если зайти с заднего двора, сразу направо. В сумке есть бутылочка коньяка, чтобы догнаться.
— Мальбонте безобиден, поверь мне. Но спасибо, что переживаешь, — следующие слова я заставила себя выдавить, — извини, что сердилась на тебя. Ты не виноват в том, что она такая.
— Я не сержусь. Господи, Вики. Обними меня.
Сэми приподнялся, но я покачала головой.
Накинула сумку покрепче на плечо и пошла в дом.
Сэми первым шел на компромиссы, отчаянно искал примирения, но я не могла найти в себе силы обняться. Сейчас хотя бы так. Уже ближе, но еще на дистанции.
Мальбонте звонил еще несколько десятков раз. Я сидела на остановке напротив билборда с фото мамы, заглатывая алкоголь огромными глотками. До черты города оставалась миля или две.
Я сбежала с праздника, почти до тошноты наевшись этой атмосферы семейственности и любви. Завидовала ли я Люциферу? Черт возьми, да. Думаю, он понимал это, поэтому старался поделиться со мной частью семейного тепла. Вряд ли Люци осознавал, насколько больно принимать такой подарок.
Да я вообще завидовала всем нормальным людям. Девушке, которая радостно обсуждала свидание по телефону. Парню, смотревшему на нее. Женщине с дочкой на коленях. Дочери, которая пересказывала матери свой день. Я не выдержала их нормальности и сбежала из автобуса.
Есть ли что-то, что отравляет их жизнь? Смерти, которых они не хотят видеть; прошлое, которое мучает, терзает совесть; нелюбовь и одиночество? Если так, то как они смогли перешагнуть и жить? Почему никто не научит этому меня?
Я поднялась со скамьи немного пошатываясь. Вроде бы я уже здорово надралась к тому моменту. Рядом стояла пустая тара из-под коньяка. Я наклонилась за ней.
Прикрыла один глаз, прицеливаясь. Билборд раздваивался и плыл. Как следует замахнулась и запустила бутылку. Не помню, попала ли я, потому что, кажется, упала вперед и разодрала руки...
Последнее, что я помнила — как сбрасывала звонок Мальбонте и пыталась вызвать машину. Кровь размазалась по экрану, пальцы скользили, нажимая не на те кнопки, но что-то у меня получилось. Когда ко мне приехало такси, я сидела, низко повесив голову, рука безвольно упала, расслабленные пальцы выронили телефон.
Водитель легко подхватил меня, как невесту. Такси было черным и большим, как дирижабль.