Зверь в клетке
Сталь холодит кожу — иногда я забываю о наручниках, и ледяные кольца приятно впиваются в запястья. Волна мурашек спускается с шеи, я незаметно развожу руки пошире, балансируя на острой грани. Воспоминания о скотче, который оставил багровые браслеты на коже, как морок мучительно и некстати туманят голову.
Клейкая полоска с треском отрывается от катушки — Мальбонте накручивает скотч вокруг моих рук, сведенных за спиной. Он действует резко, нервно и шумно дышит. Я произношу что-то плаксивое, ерзаю бедрами, тяну ладони в стороны, пытаясь порвать липкую ленту, но скотч скатывается в шнурок, больно давит и его невозможно порвать, не сломав лучевую кость.
Сейчас это похоже на игру, но еще пятнадцать минут назад, когда я глотала кровь из носа, то серьезно прощалась с миром.
Мальбонте в тот день вернулся рано: сидел на краю кровати и листал ленту с отсутствующим лицом. Сейчас я понимаю, что будто нарочно лезла к нему под кожу — спрашивала, не страшно ли ему перед судом? Что, если я в самом деле решу поговорить с Кроули? Возможно, меня просто злит его равнодушие, и я нарочно пытаюсь получить от него эмоции. А может быть я в самом деле хотела знать. Или думала показать, что мне совсем нестрашно.
Странные вопросы сыпятся, но Мальбонте молчит, и ничто не выдает в нем нервозности — даже дыхание: ровное, как у спящего. Не торопясь откладывает телефон, тянется к сумке. Почему-то мое сердце начинает колотиться, как при беге, пульс зашкаливает. Я замолкаю, обрывая слово. На запястье часто-часто бьется венка.
Поднимаю глаза и вижу, что Мальбонте уже за моей спиной, — наши взгляды пересекаются в зеркале всего на секунду: ладонью он впечатывает мою голову в стол так резко и сильно, что я слышу хруст, но не понимаю нос это или зубы. Сильной хваткой другой руки выкручивает мое запястье. Держа за волосы, тянет за собой, и лицо скользит по столешнице, оставляя красную полоску.
Все происходит молниеносно и почти небольно — удар прошел, как вспышка, я едва успеваю осознать, что нос не сломан, но, скорее всего, полопались капилляры, поэтому столько крови. Неосторожный вдох, и она попадает в глотку и на язык.
Свободной рукой касаюсь губ, подушечки пальцев мгновенно становятся мокрыми, я успеваю взглянуть на ладонь, меня трясет от страха. Я не думала, что умру именно так; но Мальбонте заставил забыть, что он хоть и ласковый, но все же зверь, который уже разорвал многих, и ничто не защитит от его клыков.
Мальбонте бросает меня на кровать и садится на задницу, заломив мне руки за спину. Трещит, отрываясь, лента скотча — такая липкая, неприятная, как ловушка для мух.
— Я вижу, что вы делаете, — тихо, с хрипотцой, — боитесь предать? Свяжу и оставлю у себя навсегда.
От движений его дыхание сбивается. Мне хочется умолять, но какая-то часть меня уже понимает, что это игра с болью — опасная и нездоровая. Я затихаю, скованная, прижатая к постели его бедрами.
Кровь капает на простыню. Облизываю соленые губы — и его ладонь вжимает меня щекой во мокрое алое пятно, другая — ложится на связанные руки и тянет. Приходится свести лопатки, чтобы облегчить боль в выкрученных локтях.
— Что сделаю, если вы предадите? Оставлю вам жизнь, но такую, что смерть сойдет за милосердие и вы будете умолять придушить вас.
Я чувствую тяжесть спиной, он немного наклоняется, прикусывает шею, сдерживаясь, и тут же отстраняется. Поясницы касается что-то острое и холодное, я вздрагиваю и замираю. Майка натягивается и опадает двумя лоскутами — он порезал одежду.
Мальбонте кладет нож передо мной, в широком лезвии отражаются мои широко распахнутые, но совершенно стеклянные от смешения страха и возбуждения глаза. Он подоткнет одеяло валиком под мои бедра, стянет узкие джинсы вместе с бельем. Я задыхаюсь, умоляю и бесконечно развожу ладони в стороны — до онемения, до острого покалывания в пальцах. Мальбонте наклоняется ко мне, упираясь рукой в затылок, сгребает и тянет волосы.
Простынь дерет висок с каждым толчком, прилипший к щеке локон лезет в открытый рот. Тьма спрячет наше безумие; круглая луна в окне неспокойно качается в такт движениям Мальбонте, из стороны в сторону дрожит, брошенный метелью, снег. В трубах громко стонет ветер; и я вторю ему, балансируя между болью и острым, извращенным удовольствием.
Если бы я достала свое сердце из груди, то с радостью воткнула бы в него ножницы.
Я пошире развожу руки, чтобы почувствовать наручники и забыть о происходящем сейчас.
Наручники — очень плохой знак. Как будто судья уже ударил молотком, и из обвиняемой я перешла в осужденную. Я вообще не переживала из-за суда, а сейчас дрожат колени.
Ребекка и Мальбонте столкнулись плечами в коридоре. Она смерила его взглядом, словно это она стояла выше него.
— Кровь за кровь, — тихо бросила Ребекка мимолетно и небрежно.
Готова ли она пойти на заголовки, в которых «Уокер» и «тюрьма» окажутся в одном предложении?
Журналистов в зале очень много. Яркие всполохи от камер забираются под устало опущенные веки, заставляя жмуриться, возвращая меня из воспоминаний в настоящее — в клетку для обвиняемых.
Все верно, я стреляла, ваша честь. Применение насилия для самозащиты и защиты другого лица. Да, этот человек нападал. Он взялся за топорик — такой, туристический, и я взяла в руки пистолет. Нет, я не крала пистолет. Да, я точно была уверена в том, что он нападет. Откуда?.. Вы издеваетесь, Мартин Йор — маньяк. Нет, я не знала об этом до встречи с ним. Нет, Оскар и я оказались там случайно. Ваша честь, подождите, я не планировала его убийство, что за бред вы несете?
Ноги подкашиваются, и, чтобы не упасть, мне приходится вцепиться обеими руками в тумбу, за которой я давала показания. Офицер жестом приглашает меня обратно в клетку и картинно поправляет фуражку. Какое-то новое воспоминание из прошлой жизни смазанным пятном появляется в мыслях, но я качаю головой, прогоняя.
Душно. Оттягиваю ворот свитера, капелька пота спустилась в яремную ямку. Народу слишком много — почему так много? Отопление, что ли, выкрутили на максимум?..
Кто-то в зале аккуратно, чтобы не помешать другим, надевает пиджак.
Голова кружится, и все лица стираются до масляного желтого мазка. Я ищу Мальбонте, но натыкаюсь на Ребекку. Она смотрит в сторону — и по обжигающей ненависти в глазах легко догадаться, кому адресован ее взгляд.
Он глядит на меня — по сведенным черным бровям я понимаю, что ему тоже тревожно. Земля возвращается под ноги. Обвинитель запросил восемь лет, и я даже не вздрогнула: Мальбонте и я не можем отвести взглядов, и я чувствую себя защищенной. Но его черные глаза потускнели, уголки губ едва заметно опустились, скулы сердито двигались.
Это конец. Каждый мой выбор вел меня к тому, что я сяду за решетку. Срок закончится, когда мне стукнет сорок два. Мальбонте исполнится двадцать шесть. Он останется слишком юн, слишком красив и, наверное, все еще слишком жесток.
Глупо надеяться, что я сберегу его интерес, пока нахожусь в тюрьме. В конце концов, я всего лишь инструмент. Отмычка, ключик — горло сдавила невидимая рука, пришлось поджать подбородок, чтобы избежать слез. Мы слабо улыбнулись друг другу, когда судья объявила дату следующего заседания и называла сумму залога. Неподъемную даже для мэра.
Его грустные черные глаза не отпускают меня. Кажется, что в этом зале остались только мы. Это конец — я произношу это неслышно, без голоса, только пошевелив губами, и опускаю взгляд.
Столько преступников вокруг — и только я получу тюремное заключение. Даже смешно.
Камеры повернулись к Ребекке, она поднялась, скромно поправила юбку. Лицо приобрело строгое, чуть скорбное выражение: как и подобает матери, чей ребенок сбился с пути.
— Сегодня торжествует справедливость, — утвердительный кивок. — Никто не уйдет от правосудия.
Она подчеркнуто посмотрела на Мальбонте и тихо продолжила, уже садясь:
Я наблюдала за ним сквозь прутья решетки, и не было ясно, кто из нас на скамье подсудимых. Наверное, он уже думает над разработкой нового плана, как подобраться к Шепфа, но мне так хотелось, чтобы это наше расставание стало причиной его мрачной улыбки. Наконец, Мальбонте повернулся к Ребекке — и я еще никогда не видела столько ярости во взгляде.
Когда меня вывели из клетки, я ощутила себя звездой на красной дорожке из-за вспышек фотоаппаратов.
Готова ли Ребекка, чтобы «Уокер» и «тюрьма» встали в один заголовок?
Стало ясно, для чего нужны наручники. Какая красивая получится картинка для СМИ: неужели вы не поддержите открытого, честного мэра? Посмотрите на ее дочь: вот она — едет в участок, откуда наравне с другими преступниками отправится дожидаться следующего заседания в городскую тюрьму. На котором — я была уверена — меня приговорят к запрошенным восьми годам.
Мое растерянное лицо идеально встанет на первую полосу.
Мы выходим из здания на скользкое крыльцо. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть Мальбонте, но толпа вытесняет меня вперед. На тротуарах лежит плотный снег с черным настом от грязи, нанесенной с дороги. В воздух поднимается пар от дыхания, я неловко балансирую на льдистой ступени — хорошо, что наручники защелкнуты спереди, иначе бы точно упала. Часы в башне напротив суда показывали чуть позднее полудня, хотя по ощущениям заседание длилось примерно шесть часов.
Возле полицейской машины стоит, опираясь на здоровую ногу, Кроули.
Интересно, здесь ли Энди? Всматриваюсь в людей на крыльце — и не вижу лиц. Тревога съедает меня. Я чувствую себя больной, сознание выхватывает происходящее кадрами, словно мозг от скуки листает слайд-шоу.
Мы поравнялись с главой участка. Он смотрит с сожалением, и хочется вернуть ему жалость плевком в лицо. Молодой офицер кладет мне руку на затылок и давит, заставляя наклониться и сесть в машину, пытается закрыть дверь, но я упираюсь коленом.
— Кроули, — я почти кричу, и старик оборачивается. Как же так, босс? Вопрос больно, как кость, застревает в горле. Его бледное, почти белое лицо совсем иссохло, на высоком лбу багровеет темное возрастное пятно, жесткая седина закралась в бакенбарды, в уголках глаз и губ темнели глубокие морщины. Ком слез заставляет замолчать. Я убираю колено и позволяю закрыть дверь.
Мы ехали улицами, которые сотни раз вели «Бьюик» к Дубовой, 7.
Восемь лет. Пока я не осознаю эту грозную цифру, нависшую надо мной стуком молотка. Восемь лет. И несколько месяцев до следующего заседания. Вот и все. Наверное, даже хорошо, что судьба жесткой рукой отобрала возможность выбирать и распорядилась по своему.
Облегчение наравне с горькой обидой селятся где-то в груди, дышать тяжело. Потому что выбор сделан давно.
На километр вперед видны красные стоп-сигналы машин. Пробка растянулась. Мне хотелось наглядеться во все глаза, запомнить Скайленд, какой он есть сейчас: каждую черточку в кирпичике на здании, кривые водосточные трубы на углах, бесцветное небо, оранжевые лампы внутри кафе.
Я ненавидела этот город и мечтала уехать; но, возможно, я увижу эту улицу только через восемь лет. Будет ли небо таким же низким, станет ли эта трещина под балконом шире, отколется ли квадрат от плитки, зальет ли тротуар дождем?
До участка оставалось минут пятнадцать — но сейчас час пик, и дорога займет около получаса. Я обратилась к офицеру:
И сама удивилась своему тону: слишком уверенный, сильный и даже немного нахальный. Моя поза слишком расслабленна, локти упираются в развязно раздвинутые колени. Внешнее шло вразрез с внутренним. И это правильно, мне нужно держаться. Нужно быть сильной. Хотя бы казаться.
Офицер кивает, показывая, что узнал меня тоже. Я поерзала, устраиваясь, обернулась, чтобы посмотреть назад, — но здание суда уже скрылось за поворотом.
— Кроули рассказывал, как получил ранение?
Мужчина сильнее сжимает руль. Надувает щеки и обреченно выдыхает, решив, что ему все-таки можно со мной разговаривать.
— Да, мисс Уокер, рассказывал, — его голос отсылает меня в стылую ночь, когда все и началось, — и там нет ничего особенного, обычное ограбление.
Конечно. Скайленд полон грязных секретов. Но ни черта ты не знаешь. Злость — черная, как ночь, — текла по венам вместо крови, закипала и сжигала жилы, расплескиваясь по мышцам, заполняя полые кости.
— Человек Шепфа, — я наклоняюсь вперед и по-театральному шепчу, — вошел в его кабинет в конце рабочего дня и выстрелил в колено просто потому, что Кроули пытался пойти против моей матери и уволиться. Кроули пыжился несколько часов, стараясь оставаться в сознании, чтобы убедиться, что в участке точно никого не осталось. Потом он доковылял до парковки нашего кафе и там упал.
Наручники гремят, когда я откидываюсь на спинку сиденья. Скорую вызвали официанты. Кроули потерял много крови, но выжил — и урок запомнил на всю жизнь. Врачам наплел легенду про наркоманов, которые пытались его ограбить: без геройства и нежелательного внимания к дыре в ноге. Ребекке досталось так, что с тех пор она всегда находила способы справиться с людьми, которым она раздавала за верность должности, без обращения к Шепфа.
— Ты отпустил меня из-за того, что я дочь мэра, — яд, который столько лет отравлял мое нутро, теперь сочится из моей ухмылки. — Как думаешь: сколько ты еще натворишь и что система сделает с тобой, когда ты решишь уйти?
Я проведу ночь в вонючей камере, и завтра за мной и другими счастливчиками приедет специальный микроавтобус. По правде, я видела его только в фильмах и никогда не была в части здания с камерами. Тепличный ребенок.
Офицер провел меня, держа за локоть, по незнакомым коридорам, мимо десятка дверей-решеток, за которыми на меня из темноты глядели глаза — уставшие и возбужденные, злые и блаженные, грустные и радостные. Мои попутчики на завтра.
Лязгнула, как собака зубами, дверь, я протянула руки, чтобы офицер снял наручники. Огляделась: выбеленные стены, узкая лавочка, камера наблюдения. Все. Даже нет туалета: видимо, весь расчет на то, что не маленький и потерпишь. В целом чисто, и хорошо хотя бы это.
Села на неудобную лавочку и прикрыла глаза. Я даже не догадывалась, что Ребекка сделает это. Что она решится. Впрочем, все дело в Винчесто. Возможно, она подозревает и винит Мальбонте в том, что ее любовник сейчас за решеткой. И поэтому сделает все, чтобы за решеткой оказалась и я.
Семья, тенью которой мне приходилось довольствоваться, распалась окончательно.
Да только Ребекка ошиблась. Вряд ли я столько же дорога Мальбонте.
Давлю ладонями на веки, и перед глазами пляшут цветные круги. Выдыхаю.
Первое время в его доме я не спала совсем. По ночам мне чудились шаги, поэтому я заставляла себя открыть глаза и долго-долго пялиться на полоску света под дверью. Я не верила в то, что он сохранил мне жизнь на самом деле. Я боялась Мальбонте и, наверное, уже любила. Потом — и я не помню когда — я легла на кровать и вдруг проспала сутки или даже несколько дней. Истощенный организм вдруг понял, что опасности нет, и отключился.
Ади лежит в патологоанатомическом мешке, Сэми просит обняться и умирает, Мими касается моих губ и исчезает. Дино, который пошел в медицину по стопам отца, вспоминает Фенцио за одним столом с его убийцей.
Хочется кричать так, чтобы сорвать горло, до хрипа, до капель крови на растрескавшихся губах; бить кулаками в стену до покрасневших костяшек; рыдать, пока не кончатся слезы и не опухнут глаза и не забьет нос.
Я расслабленно вытягиваю ноги, отсутствующим взглядом упираюсь в замочную скважину. Теперь это все не важно. Все, что произошло, отберет тюрьма.
Череда ламп в коридоре размеренно трещит, гудит электричество. Белый равномерный свет заливает камеры, и никто не сможет уснуть. Даже с закрытыми веками слишком ярко, не хватает мрака.
Сложно сказать, сколько часов уже прошло. Один? Девять? Я все так же сижу на лавке, уставившись в дверь. Бессмысленно. В голову лезут странные образы: Мими с черными глазами целует меня и превращается в смеющегося Ади; Мальбонте вскрывает мне вены ножом с длинным-длинным лезвием, и горячая венозная кровь бежит, превращаясь в бурную реку из багряных пенящихся волн. И я тону…
Вздрагиваю всем телом, как будто падаю во сне, и открываю глаза. Кажется, я все же задремала. Тот же офицер и настежь распахнутая решетка. Мужчина кивает головой, подзывая, и мне не надо повторять два раза.
Мне выдают мои вещи — сумку и куртку Мальбонте — и снова ведут незнакомым путем на выход. Наши шаги почти неслышны, но сердце стучит так громко, что кажется, будто все в участке оборачиваются на его звук. Коридор кажется бесконечным.
Время словно замерло, тягучее, как в замедленной съемке.
Мальбонте. Он оборачивается и кидается ко мне, его большие ладони ложатся на мое лицо, я всхлипываю снова и снова. Его ресницы трогательно дрожат, когда он прижимается к моим губам, и шепчет:
Он осматривает меня, пытаясь убедиться, что все в порядке. Я яростно киваю и сжимаю его руку, горячие слезы текут по пальцам. Можно отпустить и не держаться.
Офицер придерживает меня за локоть, но Мальбонте встает между нами и переплетает пальцы с моими. Я упираюсь лбом в его напряженную спину и как-то глупо, замученно улыбаюсь.
Молчаливая перестрелка глазами продолжается какое-то время, раздается слегка раздраженный голос офицера.
— Счастливой дороги, мисс Уокер.
Я утираю слезы и качаю головой. Надеюсь, больше мы не встретимся. Домой. Ветер ласкает щеки ледяными, острыми поцелуями, «Шевроле» приветливо мигает фарами, Мальбонте почти бежит и тянет меня за собой. Его куртка осталась в руках, но мне совсем не холодно. Ощущение радости переполняет меня; мне кажется, что мир вокруг счастлив тоже. Мне приходится перекрикивать ветер:
Мальбонте бросает, не оборачиваясь:
— Шепфамалум выдал приличный аванс. Остальное — когда я закончу наше общее дело, — мы садимся в автомобиль, и Мальбонте теперь смотрит на меня, — но когда я приду к нему с головой Шепфа, он убьет меня. Поэтому стоит придумать, на что мы будем жить.
Когда все кончится — он не произносит этого, но я считываю это по едва уловимому движению губ и блеску в глазах. Мой рот кривит веселая, глуповатая улыбка. Мы больны и обречены. Я целую Мальбонте, и он целует меня, и больше ничего не нужно.
Мы занимаемся любовью всю ночь: Мальбонте берет меня стоя у стены, ложится сверху и садит сверху меня. Наэлектризованный воздух гудит, как ток в проводах; стоны — его и мои — путаются; пальцы переплетены; след на бедре превращается в черный синяк; кожа стирается о кожу, искусанные губы больно горят.
Я просыпаюсь рано. Спускаю ступни с кровати и сижу, пока не замерзну, уставившись в угол. Мне нужно сделать кое-что; кое-что, что требует невероятных сил. Одеваюсь и касаюсь губами плеча Мальбонте. Его тело горячее со сна, очень красивое. Он лениво приоткрывает пушистые ресницы.
— Я в магазин. Куплю чего-нибудь к завтраку.
Он закрывает глаза и отворачивается, засыпая. Больше я не пленница. И Мальбонте сделал все, чтобы никто не сделал меня пленницей. Отдал деньги, на которые планировал бежать от Шепфамалума. Может быть, я оказалась важнее будущего? Или Мальбонте не верит, что это будущее наступит?
Расправляю милую черную кудряшку на затылке и легко целую в шею, прощаясь.
Ночью началась метель, снег бросался в лобовое стекло, закрывая обзор. Справа и слева от дороги бежали могучие высокие ели, держа на пушистых лапах снег, рассыпчатый, как мелкая соль. Предрассветное небо впереди заалело, налилось кровью. На поворотах «Шевроле» кренило и заносило, стрелка спидометра уже не поднималась, а опускалась, миновав пик.
Наконец колеса зарылись в снег, прокручиваясь при торможении. Громко хлопнула водительская дверь. Я с воинствующим видом посмотрела на дом передо мной — тот, где провела все детство.
Вот пункт охраны — настоящий контрольно-пропускной пункт. Меня сегодня не досматривают: я просто показываю дядькам с автоматами паспорт и прохожу дальше. Долго-долго по широченной дорожке, на которой легко поместится несколько автомобилей. Высокое каменное крыльцо — я захожу.
Кажется, что даже запахи не изменились. Здесь никогда не пахло кухней. Ребекка ненавидит ароматы еды, они ассоциируются с дешевой столовой. Дорогие парфюмы для дома — то, что нужно. Сырая земля, костер, хвоя.
Полый порог перед входной дверью. В шестнадцать лет я прятала в нем сигареты — пока не поняла, что Ребекке все равно, даже если я закурю при ней. Камеры стоят только на первом этаже: наверное, на экране охраны видно, как я наклоняюсь и шарю рукой у порога. Достаю пыльную и измятую пачку отсыревших сигарет и нервно смеюсь.
Кладу сигареты рядом с вазой — ее купили на замену той, которую я сбила мячом, когда играла дома в футбол. Картина на стене в подтеках: как-то я кинула в нее кружку с кофе. Изображение безуспешно пытались реставрировать, а меня впервые попытались сбагрить на лечение Фенцио.
На втором этаже, если повернуть налево, — столовая. Я сидела всегда напротив двери, чтобы видеть кабинет мамы. Иногда дверь открывалась, но вместо того, чтобы присоединиться к завтраку, Ребекка пробегала к лестнице, даже не взглянув на меня. При этом она всегда или накидывала верхнюю одежду, или говорила по телефону — одним словом, была занята. Ее кабинет направо.
В детстве он казался таким враждебным. Как закрытая комната Синей Бороды — он манил и отпугивал одновременно.
Ребекка даже не удивлена. Конечно, она в курсе, что меня выпустили под залог. В Скайленде даже мышь не пискнет без ее ведома. Она с важным видом перекладывает бумаги, иногда всматриваясь в написанное. Пахнет дорогим и тяжелым парфюмом для дома — табак и кожа.
Я прохаживаюсь вдоль стеллажа с книгами — похожий стоит в доме Люцифера, только в сотню раз дешевле. Да и содержание отличается: на полках этого дома хранятся экземпляры, которые рекомендовано открывать в специальных перчатках из хлопка.
Тишина звенит, и щеки горят, как после пощечины. Можно соврать, что в детстве Ребекка наказывала меня игнорированием. Только меня вообще не наказывали. Ребекке правда все равно. Сейчас я, наверное, вызываю раздражение: это видно по слегка нахмуренным бровям. Эта женщина умело контролирует лицо, и вряд ли в мире есть что-то, что способно вызвать хотя бы гримасу.
Ее статная фигура чернеет на фоне окна, острые плечи напряженно застыли. Отсюда виден задний двор, если можно так назвать, — участок леса, который начинается сразу за территорией дома. Верхушки деревьев укрыла снежная пурга, похожая на молочный туман, черные ели и сосны едва заметно качают кронами, не соглашаясь со мной.
Сажусь в кресло напротив, как посетитель.
— Мальбонте хочет встретиться с Шепфа.
Тишина. Еще немного, и будет слышно, как звенят мои натянутые нервы. Шелестит бумага, Ребекка прищуривается, читая. Откладывает листок и произносит, даже не посмотрев на меня:
— Исключено. Ему нет дела до этой возни, — короткий взгляд поверх стола, — ужасно выглядишь. Не спалось?
— Шепфа убил родителей Мальбонте.
Она выбрала Винчесто, а не меня. Ребекка вздыхает и наконец откладывает несчастную папку, которую мучила с тех пор, как я появилась в дверях.
— Чтобы стать кем-то вроде бога, через многое нужно пройти. Они не хотели делиться прибылью с бизнеса, и тогда Шепфа забрал весь бизнес себе.
Ребекка откидывается на спинку кресла и смотрит на меня с вызовом, готовая встретить осуждение с моей стороны, готовая защищаться. Передо мной сидела обычная женщина: не сумевшая принять своего ребенка, встретившая настоящую любовь уже в зрелом возрасте. Только одно ее отличало от сверстниц: она замаралась в делах Шепфа. Из-за денег, власти, признания. Весь ее вид говорил, что она застряла в грязи по шею, но ее судить никто не вправе. И я не собиралась.
Сложно только перейти черту, когда ты за ней — легко все.
Я перевела взгляд на массивную вазу из белого китайского фарфора. Стоит целое состояние.
— Ты знала, что Фенцио предал тебя?
Кажется, Ребекка даже вздохнула с облегчением, когда я перевела тему разговора.
— На что еще способен брошенный мужчина? Догадывалась.
Она вдруг встала, бросила на стол непонятно откуда появившуюся пачку сигарет, подкурила и указала тонкой сигаретой на меня.
— Когда-нибудь тебе надоест Мальбонте. Подумай о том, что он сделает с тобой. У Фенцио кишка тонка, но твой Суинни Тодд способен на ужасные вещи.
Я знаю, мама. Он творит ужасные вещи. Как и все мы.
Ребекка приоткрывает окно и, неэлегантно сев на подоконник, стряхивает пепел на улицу. Сквозняк приносит запах сигаретного дыма. Мы сверлим друг друга взглядами, и она мучает меня молчанием. Я завишу от нее, от ее решения. Фильтр касается подкрашенных губ, она затягивается медленно, с удовольствием и с удовлетворением в голосе произносит:
— Ты слышала, что его взяли в разработку по делу Мими? Он оставил важную улику, — указательный палец стучит по тонкой папироске, пепел падает на пол, — слюну. Мальбонте целовал Мими. Сегодня-завтра его посадят. И что ты будешь делать, когда подтвердится, что это он убил твою подружку?
— Я прощу его, если он простит меня.
— Так ты до сих пор не сказала ему?
Похоже, что мне все-таки удалось удивить Ребекку. Не сказала. Это рана, которая гниет во мне уже двенадцать лет. Что, если я притронусь к ней и умру? Его ненависть убьет меня.
Я пытаюсь придумать ответ, но не выходит, и я просто заикаюсь. Предатель — это слово горит на сердце раскаленным клеймом. Я задыхаюсь.
— Ты обманула его. Ты не сказала ему правды: это из-за тебя Мальбонте провел в психбольнице двенадцать лет. — Она обходит стол медленно, крадется, как ядовитая змея. — Это ты прибежала в мой дом с ножом в зубах, прекрасно зная, чем это обернется.
Это ты просила принести нож. Ты сказала: «Дай мне нож, Вики». Нож, который стал бы доказательством невиновности Мальбонте. Нож, который я проношу в своем сердце двенадцать лет. Ты. Мне больно, и я лишь хочу немного любви. От тебя, от него. Я хотела лишь немного любви…
— Я хотела лишь быть семьей. Хотела заслужить…
Ребекка знает, куда ранить так, чтобы стало просто больно, а куда бить насмерть. Она садится передо мной и заглядывает в лицо, разочаровано качает головой. Она недовольна мной.
— Брось плакать, Вики, — гладит меня по лицу, по-матерински, любя. — Хочешь заслужить мою любовь? Избавься от этого Призрака оперы.
Я отстраняюсь и как в лихорадке шепчу:
— Я приведу его когда нужно, мама, — слезы душат, и я уже не сдерживаю их, и сама не верю в то, что говорю, — приведу в ловушку. Вы сможете избавиться от него раз и навсегда: я отвлеку его — и Шепфа убьет Мальбонте.