На живца
«Почему-то самое ужасное всегда происходит или ночью или рано утром. Наверняка какой-нибудь исследователь собирал статистику. Открыл полицейские сводки, отделил грабежи от краж и изнасилования от убийств.
Затем растянул рулетку по краю стола и стал наносить засечки под цифрами — от одного до двадцати четырех. Потом почесал затылок и сделал очевидный вывод: «Да, ночью убивают чаще — меньше свидетелей, ниже шанс, что жертва увидит нападавшего»
Среди всех засечек будет две, сделанные между семнадцатью и восемнадцатью. Ади и Сэми в ночную статистику убийств не попали.
Мими снимает перчатку и смотрит на отпечаток на трупном пятне. Примерно через семь минут, когда след от нажатия снова посинеет, она тускло произнесет:
— Давность наступления смерти — десять-двенадцать часов. Трупные пятна синюшно-фиолетового цвета, типичного при асфиксической смерти.
Мими позвонила мне, едва я отъехала от Мальбонте. Она и Ади должны были ехать на вызов — ничего сверх, пьяная драка супругов, жена ударила мужа ножом, и, когда он захрипел, испугалась и вызвала полицию.
Ади, который всегда выезжал по звонку в числе первых, не отвечал Мими.
Я перешагиваю через тело в патологоанатомическом мешке. По лицу Ади ползут кровавые прожилки, но губах застыла глуповатая улыбка. Медленно ползущая молния скрыла от меня друга. Один из подчиненных Ади застегнул мешок.
Все как в замедленной съемке, в плохом кино.
Мы в их спальне. Шторы плотно задернуты, верхний свет уже погасили, оставив ночник — он, по-видимому, горел еще до нашего визита. Ади нашли на кровати, он только-только надел тапочки — наверное, собирался проверить шум в гостиной. На него напали со спины.
Я бросаю взгляд на мятые из-за борьбы простыни: он сучил ногами, яростно двигался, пытаясь освободиться. На прикроватной тумбе рядом со стаканом воды лежат дорогие часы. Они не заинтересовали убийцу. Подхожу к сейфу, где Сэми хранил свои тексты, набираю код…»
Голос Энди вернул меня в реальность. Я надавила пальцами на закрытые веки, передо мной заплясали желтые круги, прогоняя образ друга из памяти, и открыла глаза. Лейтенант стоял напротив, упершись спиной в стену и скрестив руки. Он не спал сутки, но при этом при этом выглядел вполне работоспособным. Я бегло взглянула на урну, до краев наполненную серебристыми баночками из-под энергетиков.
— Код — годовщина их отношений. Месяц и день. Сэми ставил этот код везде.
Энди удовлетворительно кивнул, и я продолжила.
«Сейф пуст. Кто-то украл документы и тексты. Сэми говорил, что собрал серьезный компромат на каких-то шишек. Я не запомнила, а зря.
Он говорил, что ему всерьез стоит опасаться за свою жизнь, и сейчас лежал с распоротым животом в гостиной.
— Проникающее ножевое ранение, — голос Мими едва уловимо дрожит, — Сэм видел убийцу.
Примерно двенадцать часов назад, когда Сэми смотрел в глаза своей смерти, я стояла на остановке и сбрасывала его звонок. Почему он позвонил именно мне?
Может, правда, все дело в компромате?
Мотылек погибает, когда достигает цели.
Мне стоит напрячь память и вспомнить, о каких людях шла речь.
Я помню только гнев от старой новостной заметки, в которой Мотылек обидел Ребекку.
Он просил обняться, а я ответила «Извини».
Наверное, этого боится каждый коп. Приехать на убийство и в графе «потерпевший» записать имя друга. Мими держалась отлично: она старалась не смотреть на лица парней, и я ее понимала. Так хотя бы можно вообразить, что это тела чужих людей. Которые каким-то чудом оказались в знакомом интерьере, где ты не раз пил кофе и задерживался за полночь за фильмами»
Я явилась в куртке Мальбонте и насквозь пропахла его парфюмом. Когда Мими меня увидела, что-то переменилось в ее взгляде, будто в этот миг в ней что-то умерло.
Энди выпрямился. Он подошел ближе и встал, положив ладони на стол, напирая.
— Ты заволновалась, увидев меня, не так ли? Ты торопилась, хотела улизнуть.
Я сидела немного с краю стола, так, чтобы компьютер не загораживал Энди мое виноватое выражение лица. Подняла глаза, и наши взгляды встретились. Энди смотрел без ненависти. Он просто делал свою работу. Намекал, что кто-то мне сдал его ночной допрос. И если он оказался у Сэми, значит, и подозреваемые уже разъезжаются по домам.
Он хотел замазать в этом Мими.
Он знал, что Мими в этом замазана.
— Я всегда стараясь свалить, когда тебя вижу. Это не новость.
«Мими оставила пистолет на тумбе в прихожей. Она все время бросает его где ни попадя, потому что рукоять давит в подмышку. Я взяла его и убрала в куртку, чтобы она не забыла о нем. Такая потеря грозит огромными штрафами и увольнением»
— Я не видел этого, — Энди поторопился с тем, чтобы начать себя защищать, и я горько улыбнулась.
— Нет, ты видел, как я брала пистолет Мими, — в этот раз напирала я. — Именно с тем, чтобы отдать его ей. Я заметила тебя и растерялась, сбежала вместе с пистолетом и думала, что верну его Мими вечером. Мими не передавала мне пистолет, и ты видел это.
В этот раз я не врала. Он правда заметил, как я поднимаю оружие и убираю его в куртку, но ничего не сказал. Может, действительно верил, что я верну пистолет Мими. А может, знал, что я собираюсь сделать, и не стал останавливать. Хотел закрыть дело, но остаться чистеньким.
Энди шумно вздохнул и скрестил руки на груди, возвращаясь к стене. Допрос шел в кабинете Мими. Комната дознания была занята: прямо сейчас Мими допрашивала подозреваемого как минимум в трех детских смертях.
Удушливо пахло розами: Мими аккуратно ухаживала за цветами, стараясь, чтобы они простояли как можно дольше. Энди нарочно не открывал окон, надеясь, что скоро у меня закружится голова и я сдамся. Такое ненавязчивое физическое давление.
Но я даже немного радовалась: для сквозняка понадобится приоткрыть дверь, а она выходит в коридор, в конце которого рыдала Ости. Когда меня проводили мимо нее, она схватила меня за волосы и с такой силой толкнула, что я впечаталась носом в стену. Из лопнувших капилляров потекло, над верхней губой засохла кровь.
— Ебаная сука, — ее держали двое крепких полицейских, и Ости плюнула мне в лицо, — мразь, я отнеслась к тебе, как к сестре! Я убью тебя… Я доверила тебе самое свое сердце! Убью!
Я коснулась языком верхней губы, пробуя соленую кровь, вытерла слюну со щеки. Поделом. Я заслужила это. Мне хотелось посмотреть на нее, но стыд оказался сильнее. Мне проще умереть на месте, чем взглянуть в заплаканные глаза Ости.
Энди сунул сигарету мне в рот и поджег. Из-за наручников, чтобы затянуться, приходилось поднимать обе руки. Пальцы правой перехватили фильтр, левая безвольно висела в металлическом кольце. Дым приятно прошиб горло и легкие. Я опустила руки под стол и стала ковырять ноготь.
Постучали. Энди не выглядел удивленным, и я напряглась. Он спокойно открыл дверь и впустил посетителя.
Это Мальбонте. Он вошел, немного мешкаясь, растерянно, не понимая, чего от него ждут.
— Мне сказали, что нашли мою машину, — он с вопросом посмотрел на меня. Энди кивнул и отодвинул стул для Мальбонте. Тот с усмешкой взглянул на сиденье и перевел насмехающийся взгляд на Энди. Мальбонте натурально годился ему в сыновья, но легко позволял дерзость по отношению к лейтенанту.
Предыдущий допрос Мальбонте заиграл по-новому. Представляю, как он выводил Энди из себя. Вряд ли ему нравилось находиться в полицейском участке, а предложенный стул означал остаться надолго. Но это будет быстрая очная ставка.
— Господи, Энди, он тут не причем. Я взяла его «Шевроле» без спроса.
Еще никогда кража не звучала так наивно.
— Почему тогда не заявил об угоне?
— Потому что… потому что знал, что это я. Полночи мы трахались, а утром я позаимствовала ключи.
Щеки Энди стали пурпурными. Мальбонте оставался серьезным, но я видела, как ему нравится публичное признание нашей связи. Довольство пряталось в уголках губ и нотках голоса.
Он касается верхней губы, показывая, что я опять в крови. Мальбонте выглядел одновременно растерянным, обеспокоенным и заинтересованным. Я обратилась к Энди:
— Он не знал, ты видишь? Это нелепо. Оставь его в покое.
Энди снова тяжело вздохнул. Не говоря ни слова, он открыл дверь, намекая, что Мальбонте стоит уйти. Я с тоской глядела в проход: в конце коридора Люцифер обнимал Ости. Она вздрагивала, всхлипывая. Ближе к двери стояла мама, из-за ее спины иногда виднелась седая голова Кроули.
По упертой в бедро руке и тому, как Ребекка тычет указательным пальцем в пол, понятно, что она на чем-то настаивает. Мальбонте тоже заметил Ребекку, но или ему нет до нее дела, или он искусный лжец. Он посмотрел на меня:
— Забудь об этом, парень, — Энди указал ладонью в проход, предлагая уйти, — отсюда она отправится прямиком в городскую тюрьму, где станет дожидаться суда.
Во взгляде Мальбонте угадывался испуг. Я достала руки из-под стола и затрясла наручниками. Пепел с сигареты посыпался на колени.
— Я стреляла в человека, Мальбонте. Я обманула тебя, обманула Люцифера, обманула Мими. Я перешагнула через трупы друзей и сделала то ужасное, что замышляла.
Энди цокнул языком. Мальбонте с пренебрежением посмотрел на него.
— Да, — отвечаю я с нервным смехом, — получилось.
Допрос продолжается, когда Мальбонте уходит.
«Получилось. Я еду в пригород. Обычный богатый райончик. Останавливаюсь у двухэтажного дома с низким заборчиком, покрашенным заботливой мужской рукой. На газоне растут какие-то поздние синие цветы. Я не разбираюсь.
Ости открыла дверь. Мы обнялись. Она всегда любила меня и относилась с таким теплом».
— Да, я видел, — иронизировал Энди. Мой взгляд мог его испепелить.
«Ости дарила ощущение семьи. Мы сидели на кухне и ждали, пока Оскар соберется.
— Вики, спасибо, что согласилась отвезти Оскара к врачу, — сказала она с благодарностью, наливая кофе и предлагая свежий ароматный брауни, только что вынутый из духовки, — странно, что они внезапно перенесли прием, и даже не сообщили об этом.
Я недоуменно пожала плечами и сделала глоток кофе»
Дино не знал, почему я спрашиваю о записях Оскара к доктору. Но хорошо знал о моей дружбе с Люцифером и без вопросов договорился о переносе приема на нужный мне день. Хотя, наверное, догадывался и он. Столько людей догадывались о том, что я сделаю, — и никто не остановил. Пожалуй, никто, кроме Ости, — если бы она знала, то сунула бы в духовку к брауни.
«Ости — мать, и мне не за что ее прощать. Не представляю, каково ей сейчас. Оскар наконец собрался, он сияет. Ему нравится проводить со мной время, а мне — с ним. Он довольно смышленый парень.
Ости прижимает его, прощаясь, и крепко целует в щеку. Оскару кажется, что он уже вырос из телячьих нежностей, но он тоже трепетно любит мать, поэтому стоически терпит и целует Ости в ответ, но достаточно сдержанно, чтобы я не сочла его малышом».
В дороге Оскар делился впечатлениями от книги, но я перебила его. Мне необходимо было сказать что-то важное.
Я попросила: «Оскар, сегодня произойдет много странных, может быть, пугающих вещей. Но мы в ответе за тех, кого приручили, помнишь? Я не дам тебя в обиду».
Оскар кивнул, еще не понимая, о чем я прошу. Не отрываясь от вождения, я отвернула борт куртки, показала рукоять пистолета и подмигнула ему.
«У меня есть пушка, Оскар, поэтому тебя никто не обидит. Когда тебе станет совсем страшно, вспоминай, что у Вики есть пушка, хорошо?»
Оскар восторженно смотрел на пистолет. Мальчишка больше интересовался книжками, но настоящее оружие впечатляло и затмило слова про страх.
Мы миновали придорожное кафе с сотней видами кофе, проехали развилку, прикрытую еловыми ветками. Я остановила автомобиль дальше — он слишком приметный.
«По дороге Оскар загрустил. Хотя осмотр плановый, но ему не хотелось к врачу. У нас было немного времени. Я сказала ему: «Знаешь… когда станет очень грустно, хорошо поглядеть, как восходит солнце». Это из его любимой книги, только там говорилось про закат.
Мы отправились гулять. Я уже была здесь раньше с Мальбонте, по правде, это очень красивый лесок».
Я искала этот лес очень долго. Если бы он убивал в городе, то его давно бы сдали соседи. Нет, у него есть место, куда он увозит детей. Это не городская квартира, не пригород, это где-то далеко ото всех. Он любит помучить. Он наслаждается этим. Он продумывает убийства. Ему нужно уединенное местечко, чтобы воплотить все, что он так долго планировал.
Энди не отставал от моих мыслей ни на секунду.
— Ты ведь знала, что эта постройка принадлежит одному из подозреваемых? Мими помогла тебе, не так ли?
— Что? Нет, — я прикинулась дурочкой. — Откуда? Ты что, видел запросы об этом месте? Мы просто гуляли с Оскаром и увидели эту постройку.
Утренний лес еще сырой после ночного дождя, влажная почва и листья липнут к подошве. Воздух вырывается изо рта белым облачком. Птицы молчат. Жизнь словно замерла вместе с нами. Если он явится, значит, Энди не удалось. Мысленно я молюсь за удачу Энди.
Мы ждем его у сарая. Я даже боюсь ступать по этой земле, подозревая, что хожу по могилам. Оскар крепко вцепился в мою руку и притих. Он догадывается, что что-то не то — какой-то древний инстинкт, который заставляет бежать от хищника, пригвоздил его к месту и заставил молча смотреть на раздвигающиеся ветви.
«Мартин Йор. Кассир в самом большом супермаркете города. Когда я покупаю газировку или какие-нибудь глупые сладости, Мартин говорит: «Моему сыну это очень нравится». Худой, даже немного тощий, с обычной, неприметной внешностью. Обыкновенное зло.
Говорят, что каждый человек встречает убийц минимум семь раз за жизнь. Убийца, насильник, грабитель — это не страшные незнакомцы в черных балаклавах и с ножом в руке. Это наши соседи, продавцы в местных магазинчиках, иногда даже родственники или любовники. Те люди, которые здороваются и улыбаются, переживают из-за ссоры с женой и советуют бросать курить.
Мартин смотрит Оскару в глаза с первобытным ужасом. Переводит взгляд на меня. Я вижу, как двигается его кадык, когда он сглатывает. На его лбу мгновенно появляется испарина.
— Здравствуй, Мартин. У вас здесь красиво, — я отпускаю руку Оскара, — покажи дяде, какой цветок мы нашли.
Оскар приближается к мужчине и поднимает руку с обычной веткой, чтобы Мартину не пришлось наклоняться. Мартин трясется весь, у него дрожат пальцы, когда он принимает подарок. Наверное, тогда он подумал, что бог испытывает его».
И я знаю это чувство. Когда алкоголь заводит так далеко, что на утро хочется сдохнуть от стыда. Когда наступают последствия, но по какой-то причине расплата минует. Словно бог грозит тебе пальцем: смотри мне, это был твой последний раз. В следующий раз спасать не буду.
И ты соглашаешься, клянешься, что это был последний раз. Но проходит время, зуд под кожей становится настойчивее и агрессивнее. И только одна мысль о вечере, проведенном под градусом, успокаивает.
Ты устраиваешь настоящий последний раз, только на этот раз минимизируя все возможные последствия. Запираешься дома, набираешь как можно больше алкашки, чтобы не пришлось пьяной выходить в магазин. Столько, что этого хватит, чтобы упиться до смерти.
Глаза Мартина горят, как и мои. Оскар снова вцепился в рукав куртки — я поставила его перед собой, положила руки на плечи. Немного склонила голову, рассматривая мужчину. Он дрожит, пот бежит с виска, мысль лихорадочно мечется в глазах.
Мартин, я здесь, чтобы ты устроил свой последний раз. Бог пригрозил тебе пальцем, и теперь придется быть осторожнее. Но напоследок нужно как следует повеселиться.
Он не сдается. Хриплым голосом он просит:
«Я сказала ему, что еще прогуляемся. Мы едем к врачу, но Оскару стало тревожно, поэтому я заехала сюда, чтобы немного прогуляться. Я говорю ему, что никто не знает, что мы здесь. Едва ли нас хватятся в ближайшие пару часов. До приема еще есть время.
Наверное, это стало сигналом. Знаком свыше. Маньяки всегда суеверны.
Мартин говорит, что у него в сарае есть игрушка-антистресс в виде какого-то покемона. Мне показалось, что Мартин преобразился. Его перестало трусить, он уверенно расправил плечи и вдруг заговорил приятным, располагающим к себе тоном. Таким добрым, каким обычно разговаривают милые старики.
— Мой сын часто играл с ней, но сейчас уже вырос. Он так похож на тебя, молодой человек!»
Мое сердце заледенело, когда я заметила эту перемену. Они умеют втираться в доверие, умеют быть обходительными. Блестящая консервная банка с гнилью.
Хорошая приманка — отличная охота.
К несчастью для Мартина, я тоже это понимаю.
Мартин не заметил, как изменилось мое выражение лица. Презрение, смешанное с ужасом. Он глядел только на Оскара.
«Он пригласил нас в дом. Конечно, я ничего плохого не заподозрила. Я знала Мартина, да и он казался таким добрым»
Я врала Энди напропалую, прекрасно понимая, как глупо я лгу. Экс-детектив, преподающий профайлинг. То, что с Мартином творится что-то неладное, заметил бы и простой человек, далекий от криминалистики. Энди разочарованно покачал головой, но я продолжала.
Я старалась держаться боком и не поворачиваться к нему спиной.
Мартин даже не стал запирать дверь — настолько был уверен в своей безопасности. Я закрыла собой Оскара и шепотом попросила закрыть уши и его зажмуриться. Но боюсь, что он увидел достаточно.
Маленький квадрат окна едва пропускал свет. В комнатушке очень тесно, так, что два человека вряд ли смогут встать рядом и развести руки в стороны. У стены — лавка, заваленная тряпьем в бурых пятнах. На ней же стоит металлическая ванна в засохших пятнах крови, из которой торчат рукоятки инструментов: молотка, ручной пилы, напильника. Над нами — крюк, на который вешают свиные туши. Под нами — сгнившие от влаги доски.
Прямо над дверным косяком — полка, на которой устроен маленький алтарь из церковных свечек, где по центру лежит, немного завалившись на правое ухо, детская голова.
Меня тошнит от запаха. Пахнет не медью, как пишут в книгах, отвратительно пахнет сладкой гнилью и кишками — а они пахнут дерьмом.
Моя рука в кармане зажимает телефон и быстро-быстро жмет на клавишу блокировки. Срабатывает кнопка SOS, СМС с моими координатам улетает Мими. Телефон сам дозванивается до экстренного контакта, и по типичной вибрации я понимаю, что Мими взяла трубку.
— Я убью тебя первой, чтобы мальчик посмотрел.
Я чувствую маленькую ладошку в своей руке. Несмотря ни на что, я встану стеной и буду защищать, но я понимала, что Оскар слышит нас и мысленно просила прощения за каждое страшное слово.
— Можно вопрос… перед смертью? — я насмехалась, но Мартин кивнул, — знаешь, что меня смутило: на одном из трупов у ребер был как бы карман из кожи. Для чего?
Мартин пожимает плечами, словно я спрашиваю, какой сорт чая ему больше нравится. Вопросу не удивился, наверное, решил, что я прочитала об этом случае в сообществе города в социальной сети.
— Я хотел быть ближе с этим ребенком: больше, чем обнять, забраться под кожу… Так близко я хотел быть.
Невидимая тень скользит по лицу маньяка. Он прищуривается и с подозрением косится на меня.
— Я не смогу убить своего сына.
Я нащупала уши Оскара позади себя и постаралась их закрыть, насколько это возможно. Он верил мне — его маленькие ладони накрыли мои. Я продолжила делать то, что ни один человек не станет делать в здравом уме, — продолжила дразнить маньяка.
— Но ты хочешь? Каждый раз, когда ты видишь его лицо, тебе хочется отрезать эту маленькую головку и законсервировать его навсегда — таким молоденьким, юным, любящим своего отца. Каждый раз, когда возвращаешься домой, ты видишь его — идеальную жертву, которую ты ищешь в других. Сын всегда рядом и напоминает о том, что ты натворил. И тебе хочется его придушить.
Мартин смотрит на меня так, словно я влепила ему пощечину: с удивлением и желанием отомстить. Его глаза широко распахнуты, и я вижу в них отражение своей маленькой фигурки. Я задела что-то очень личное, неположенное для меня, спрятанное ото всех. Внезапно он взревел:
— Замолчи. Ты не знаешь, как я страдаю. Я хотел бы прекратить, я пытался перестать… Но это невозможно, — он кладет пятерню на грудь и едва не плачет. — Эта тьма внутри меня — каждый раз она требует большего. Ей мало просто убить. Она перестает меня терзать, только когда я напою ее кровью и накормлю плотью и страданиями. Я больной человек, я понимаю это.
Признания приносят ему облегчение. Словно он смог выплюнуть на время кусок раскаленного железа, который сжигал его изнутри. Он мечется в своем закутке, как подранок, и, отвечая, переходит на крик, иногда тычет в меня пальцем, обвиняя. Мне тяжело его слушать, но я тихо спрашиваю:
— Что ты сделал с первым мальчиком?
Мой слабый голос затыкает его. Наступает тишина: вязкая, неприятная, как сгусток крови.
— Закопал здесь же, — Мартин неопределенно показывает рукой куда-то за дверь, — это было случайно. Он потерялся. И был больше всех похож на него.
— Ты привез его сюда. Это не случайность.
Мартин хватается за голову, словно из-за мигрени, будто затыкая голоса внутри, и несколько раз вздыхает, успокаиваясь. Затем обращается ко мне. С каждым словом его тон становится тверже:
— Заткнись! Заткнись. Оскар, сынок, — он пытается издалека заглянуть мне за спину, но я опережаю его и закрываю мальчика собой, — я буду резать твою спутницу, и если она станет кричать, то я убью и тебя. Если она закричит, значит, она не любила тебя и хотела бы, чтобы ты умер.
— Пожалуйста, не надо, — Оскар заплакал. Конечно, он слышал все».
«Оскар, ты помнишь, о чем я просила?», — спросила я у него не оборачиваясь. Он шмыгнул носом, немного успокаиваясь: «Но мне страшно!»
Мне тоже, хотела ответить я. Мы стояли в этой узкой, похожей на вагон, комнате, и каждый мечтал выбраться отсюда живым.
«Мартин поднимает с лавки небольшой походный топорик с побагровевшим от крови лезвием, большим пальцем пробует острие. Моя рука тянется к пистолету, вспотевшая ладонь ложится на рукоять. Я знаю, что Мими уже мчится ко мне. Она не могла меня бросить.
— Я понимаю тебя, Мартин. Я алкоголик, ты знаешь это. Меня преследуют мысли о выпивке — и они покидают голову только после сильной пьянки. Каждый раз мне нужно больше и крепче. И стыд после содеянного — я знаю и его.
Мартин прикрывает глаза, словно вспоминая содеянное. Оно приносило столько боли, столько страданий — и столько наслаждения одновременно. С каждым разом его границы сдвигались все дальше. Рано или поздно он совершит что-то такое, от чего волосы встанут дыбом даже у самого черствого копа.
Думаю, он представлял, как разделает меня и заставит Оскара смотреть и даже участвовать; может, заставит ребенка откусить моей печени, изнасиловать мой труп или что-то вроде того. Его возбуждала власть над временем и моралью, над жизнью и смертью. Наверняка в момент, когда жертва издает последний хрип, он чувствует себя кем-то вроде бога.
Мне никогда не понять и не разделить этих чувств.
Почему-то мне важно это сказать, хотя ему все равно, он не ищет признания и не стремится стать самым результативным маньяком столетия. Он нашел свою маленькую земную радость и готов принять муки совести в качестве наказания.
Он неопределенно хмыкает и делает шаг вперед; я молниеносно выхватываю пистолет и, не целясь, стреляю куда-то в ноги. Я не знаю, попала я или нет, но мужчина заваливается на стену; Оскар испуганно визжит и со страху тянет край куртки на себя. Я навожу прицел на плечо Мартина.
— Попытайся подняться, и криминалистам придется соскребать твои мозги с досок.
Указательный палец мягко опускается на курок, и всех оглушает выстрелом. Мартин взревел, вцепившись в плечо, рука выпускает топорик. Пока он корчится от боли и пытается поднять оружие, я сажусь на колени так, чтобы видеть лицо Оскара.
На его висках серебрятся седые волоски. Белыми губами он беззвучно шепчет «Не надо, пожалуйста». Я прижимаю его со всех сил к себе и плачу:
Дверь распахивается с грохотом, впуская свет. Только сейчас я замечаю, в каком мраке мы находились. На пороге стоит Мими — даже не взглянув на Мартина, она кидается к нам и обнимает меня и Оскара. Сарай наполняют полицейские и звуки сирен»
— То, как вы с Мими прикрываете друг друга, — Энди садится напротив и наклоняется ко мне, положив локти на колени, — то есть получается, что ты случайно набрела на хижину маньяка и Мими не знала заранее, где ты окажешься?
Рассказ пестрит невероятно удачными случайностями и странными поступками, которым нет объяснения. Угнанный автомобиль, чтобы отвезти к врачу ребенка друга, утащенный, пока никто не смотрит, пистолет, место, на которое нельзя набрести просто так — Мартин об этом постарался. Я пожала плечами.
Меня и Энди разделяло расстояние вытянутой руки. Дым целиком заполнил маленький кабинет. Каким огромным он казался раньше. Смеркалось. Первая морозная ночь опускалась на город. За окном искрил одинокий фонарь, в кружке света грелся бездомный пес. Тротуары заледенели и блестели, отражая свет из окон домов. Люди продолжали жить, не зная о маленькой трагедии, развернувшейся сегодня утром. Завтрашний день будет заиндевелым, стылым.
Я наклонилась, вдавливая окурок в пол.
— Желание в чем-то уличить Мими оскорбляет, — я выпрямилась и с вызовом посмотрела на Энди. — Пока ты бегал с версией о родителях, она предположила серию. Она начала собирать материал с отцов, не дожидаясь, что пацан найдется живим.
Энди сжал зубы. Он ненавидел пигалиц вроде меня и Мими, которые легко взбегали по карьерной лестнице благодаря родителям, когда ему приходилось подолгу сидеть на одной ступени.
Я всматривалась в его уставшее, осунувшееся лицо. Правое веко дергалось без конца, чернота под глазами продолжалась до самых скул. Наверное, я ошиблась насчет суток — скорее всего, Энди не спал уже пару ночей. Наступившая тишина застревала в сигаретном дыме. Энди хлопнул в ладоши, словно подводят итог спору в голове, потер руки и встал.
— Это полицейская провокация, Вики. У каждого есть право на справедливый суд.
Наконец он открыл окно и впустил свежий воздух. Я шумно вдохнула, широко расправляя грудь. Черт, я думала сдохну здесь от этого розового аромата.
— Это не было провокацией. Я рассказала тебе все как есть.
Я знала, как сделать ложь убедительнее, поэтому добавила:
— Это был лес, где мы впервые поцеловались с Мальбонте. Поэтому я поехала туда.
Энди тяжело вздохнул и взмахнул рукой.
— В любом случае ты стреляла в этого ушлепка. Я бы и сам выстрелил, — он со вздохом достал сигарету из пачки и предложил мне. Я помотала головой, и он убрал ее обратно. — Но необходимость самообороны еще нужно доказать. И суда придется дожидаться в городской тюрьме.
— Может быть, Энди, в участке стало хватать копов, а я не заметил? Теперь и от помощников хочешь избавиться?
В кабинет, хромая на одну ногу, вошел Кроули. Он не носил с собой трости, так как серьезно стеснялся больного колена. Хромота досталась ему очень позорным образом, поэтому он старался привлекать к ранению как можно меньше внимания. К тому же трость бы стала напоминанием о том выстреле.
Он звал меня помощником с подачи мамы. Она продавила, чтобы я была при деле. Может быть, это стало ее извинением. Правда, первое время Ребекка еще пыталась получить из моего положения выгоду, а когда я дала понять, что не готова сотрудничать, в моем кабинете появилась Мими.
Глава участка встал между мной и Энди, опираясь рукой на стол, чтобы снять нагрузку с хромой ноги. Он заметно постарел за последние несколько месяцев. Добавилось морщин и усталости. Все были измотаны гонкой за маньяком, и сейчас прибавилось работы.
— Вики, ты можешь ехать домой, — он говорил таким тоном, словно каждое слово выплавлено из стекла и режет горло, — суд будет. Но никакой тюрьмы до суда.
Мама. Я вспомнила ее напористую позу, больше похожую на боевую стойку. Конечно, в этом нет заботы. Имя Уокер не должно попасть в газеты с заголовками о стрельбе и тюремном заключении. Я не обманывалась.
Я встала и протянула Энди руки. Он достал ключи из кармана и слишком резко, с явным раздражением открыл наручники. Я с облегчением потирала запястья. Энди, выходя, немного задержался в дверях, с ненавистью глядя на Кроули. Тот опустил взгляд, надеясь, что не увидит глаз Энди. Мы оба знали, почему Кроули отпускает меня, и презирали его за это.
Коридор опустел. За окнами чернела ночь, свет отражался от стен и отдавал тошнотворным зеленым. Гудело электричество, гулко звучали шаги. Я догнала Энди и, поравнявшись с ним, бросила:
Энди вдруг остановился, смерил меня взглядом и пренебрежительно ответил:
Он продолжил идти, а я стояла и несколько секунд смотрела ему в спину. Развернувшись, я побрела на выход. Я устала. День был не просто паршивый — день был худшим из всех, что случались за последние двенадцать лет.
Тот, кто отнял три детские жизни, больше никого никогда не убьет. Но моя жизнь подкинула трупы друзей, а я сама наворотила дел. Знала ли я, что настолько раню Оскара? Господи о чем я только думала! Я знала, куда его веду, и никакие предупреждения не смогли бы помочь ему перенести день проще и легче.
Но Оскар жив. И больше никто не умрет.
Это жизнь, и здесь не бывает простых решений.
На пустой парковке приветливо моргнул фарами огромный «Шевроле». На улице действительно морозно, наверное, уже минус. Я села на пассажирское сиденье и испытывающие посмотрела на Мальбонте. Он потянулся за поцелуем, но я отвернулась.
Вопрос озадачил Мальбонте, он поднял брови и неуверенно ответил, словно не расслышал, о чем я спросила:
— Э-э-э… В зале, — ему сложно сдержать веселый тон, и его настроение все же прорывается озорными нотами, — тренировка всегда бодрит и так заряжает адреналином, что я готов льва уложить. Ну, или одну строптивую преподавательницу.
Он считывает мое настроение, поэтому вместо пошлого приставания берет мою ладонь и крепко сжимает. Я отнимаю руки, закрываю лицо и почти плачу.
— Прости, — мне становится тошно от своих подозрений, — прости.
Мальбонте выходит из автомобиля, открывает дверь. Он уводит меня в салон — садится сам, я ложусь на огромное сиденье и кладу голову ему на колени, взгляд упирается в блестящую бляшку ремня. Мальбонте гладит мои волосы, изредка касаясь пальцами уха. Его голос тих и нежен.
— Давайте начнем с начала. Я проснулся от холода, потому что меня уже никто не грел. Ключи украдены, машина угнана… Вы могли просто попросить. Я бы, черт возьми, подарил бы вам эту машину, если хотите.
Я всхлипываю и утираю нос. Слеза бежит по переносице.
— Я доказала вину ужасного человека, но такой ценой, что теперь всем останется в меня только плевать. Было важно, чтобы ты ничего не знал. Иначе людская ненависть зацепила бы и тебя.
— Это людям стоит бояться моей ненависти.
Пальцы снова возвращаются к локонам. Я утираю слезы, голос дрожит и ломается из-за сдерживаемых рыданий. Еще вчера он говорил о том, что готов любить весь мир. Может быть, в нем поровну и любви, и ненависти.
— Еще вчера… Вчера кто-то убил моих друзей.
Я чувствую себя пустой. Если бы мир умирал, то Ади бы продолжал улыбаться; Ади умер с улыбкой на губах, и мир рыдает.
Я не могу вспомнить, как улыбался Ади, когда был жив.
Я не видела трупа Сэми, и от этого немного легче, потому что так проще поверить, что его смерти нет. Если я сейчас наберу ему, он возьмет трубку.
Я подавила желание достать телефон. Мне хочется только плакать, и больше ничего. Словно все эмоции просто закончились.
Мальбонте аккуратно берет меня за плечи, садит, как куклу, и с искренней заботой заглядывает в глаза.
— Вы в порядке? — он вдруг прижимает меня к себе и качает, как маленькую, — я не знал. Какой ужас… Вики…
Наконец, я даю рыданиям волю. Несмотря на слова Энди, Мальбонте остался ждать меня. Он простил мне кражу машины и утренний побег. Он не бежит от меня и не дает убежать мне.
Он продолжает причитать какие-то утешающие слова, гладить по голове и крепко обнимать. Это почти не помогает, но если бы мне позволили выбрать, в какой момент мне умереть, я бы назвала эти секунды не раздумывая.