Хищники наблюдают
11:30. Я стою у электронного табло и делаю вид, что изучаю расписание. На самом деле просто пялюсь в цветные картинки, буквы никак не складываются в слова. Моя пара у первого курса стоит раз в неделю. Это все, что мне важно знать.
Крепко сжимаю бутылку сладкой газировки ярко-оранжевого цвета, борясь с желанием выдуть все сразу, наслаждаясь, как острые пузырьки щекочат пересохшее горло.
В окно в конце коридора стучит сосновая ветка, по стеклу стекает дождь. Все такое серое. Моя пара у Мальбонте всего через полчаса. И видит бог, я проведу их здесь, приклеенная к электронному табло. Я уйду ровно через полчаса и ни минутой раньше.
Я убеждала себя, что сегодня, возможно, те события не имели значения. Убеждала себя, что Мальбонте, возможно, не придает этим событиям столько значения, сколько и я.
Не придает. Ха. Двенадцать лет в психбольнице.
Боже, это я! Это все я. Мне хотелось биться лбом о стекло табло до тех пор, пока я не проломлю себе лоб. Хотелось закрыть лицо руками и рыдать от стыда.
Встретиться с Мальбонте очень страшно. Удивительно, что мы не столкнулись где-нибудь в коридоре. Если что-то может пойти не так, оно обязательно пойдет не так. Но, возможно, я слишком хорошо пряталась.
Я вздрогнула от неожиданности. Рядом стоял (как давно?) преподаватель управления человеческими ресурсами. Какое приятное название. Как бы я хотела так относиться к людям. Только ресурс. Я прочистила горло и вежливо спросила:
— Здравствуйте, Геральд. Как вам расписание? Уже познакомились с первым набором?
— А вы? — мужчина заметно погрустнел, — Городок маленький, и все мы знаем, что он вернулся.
Я сразу поняла, о ком говорит Геральд. Вспомнила газетные заголовки, из-за которых хотелось выколоть себе глаза: «Маленький монстр». Большое потрясение для Скайленда, притягивающего странные и таинственные события. Каждое обвинение в сторону Мальбонте заставляло меня тяжело дышать от страха. Но еще больший ужас на меня наводили попытки журналистов разобраться.
В поисках виноватого главное не выйти на себя.
Думаю, Геральду дико, что Мисселина позволила Мальбонте обучаться в Парадиз. Но таковы правила — или ум, или деньги. Наверное, Геральд бы обрадовался сноске под звездочкой: «Кроме опасных маньяков и тех, кого вчера выписали из психиатрической лечебницы».
Черт. Как Мальбонте смог поступить в школу? Я точно знаю, что после психушки ему едва ли есть где жить, не говоря уже о баснословной сумме для обучения. Вряд ли помогли высокие баллы: многие студенты готовятся год-два для поступления на стипендию.
Кажется, я начинаю строить конспирологические теории.
Геральд вздохнул и покосился на меня. Я закатила глаза, понимая, что сейчас будет. Конечно, это все проклятый окурок в стакане кофе. Возможно, запах пьяной ночи. Хотя я всегда делала так, чтобы мои пьянки оставались незаметными. Но чего греха таить — иногда я пью такими объемами, что правду не скроешь.
— Геральд, мне очень нужна эта работа.
Коллега принялся зло иронизировать:
— Что так? Не хватает маминых денег? Я прошу лишь одного — уважать правила школы.
Мама. Я открутила пробку и сделала маленький интеллигентный глоток. Последний раз я разговаривала с мамой двенадцать лет назад. Она была так добра ко мне, что я делала все, чтобы ей угодить. Потом я пару раз видела ее по телевизору. Как-то она заходила в участок: я и Мими обсуждали дело. Моника принесла нам кофе. Я хорошо запомнила этот момент.
Моника в шутку упрекает Мими в непорядке — старший сержант носит кофе офицеру. Она придерживает дверь бедром. Я вижу Кроули, он прохрамывает мимо, опираясь на трость: его до сих пор беспокоит ранение в ногу. Постаревший и хромающий капитан полиции едва поспевает за ней: ее красивый абрис появляется всего на несколько секунд, но по ее лицу я замечаю, как она недовольна Кроули. Она властная, статная и недостижимая.
Дверь закрывается, и в следующий раз я увижу маму только по телевизору.
— Простите, я… Мусорить вообще… И… Курить…
Я принялась крутить бутылку в руках, уставившись в QR-код на пробке. Стою тут и мямлю, а могла бы снова стать лучезарной звездой и отшутиться.
Ах, Геральд, я так торопилась на пару, клянусь, этого больше не повторится! Мне так жаль. Я надеялась, что выброшу стакан сразу после пары, вышла — а его уже нет. Стоит выдать премию нашим мастерам чистоты, это невероятно скорые трудяги!
Но настроение сиять сдулось, как наполовину надутый воздушный шарик. Столько всего навалилось. Я не справляюсь. Да и Геральд действовал подло — слова о маме подействовали, как удар битой по коленям.
— Черт с ним со стаканом. Сигаретой. Вашим пьянством. Но давать студентам домашнее задание о трупах, Вики, вы в своем уме?
Он сочувствующе выдохнул и повернулся ко мне, скрестив руки на груди.
— Вики, вся школа знает о вашем пристрастии к бутылке. Этого нельзя скрыть. Да и вам не скрывать нужно, а лечиться.
Я должна была стыдиться. Но вместо этого меня начало трясти от злости — пристрастия к бутылке? Вы не пережили то, что проживаю я. Не видели того, что вижу я. Вы спокойно засыпаете в теплой уютной кровати и видите во сне единорогов; мне же нужно налакаться до состояния трупа, чтобы не видеть во сне тех ужасов, которые я вижу каждый день наяву.
Вспышка возмущения быстро погасла. Ужасы давно стали моей работой. Я снова открутила пробку и сделала глоток, успокаиваясь. На самом деле я обманываю себя, чтобы продолжать пить, Господи, Геральд, я в курсе, необязательно этим тыкать.
Газировка приятно зашипела на языке.
Мужчина отвернулся и стал заниматься тем же, что и я, — делать вид, что изучает расписание. Его голос стал тише.
— Школе дешевле вытерпеть ваше похмелье, чем оплачивать ежедневные перелеты специалисту из другого штата. Ваша студентка, Лора, сообщила о странном домашнем задании. Вики, прошу вас — не тащите свое…
Он помолчал, подбирая подходящее слово, и продолжил:
— Свое хобби. Не тащите свое хобби в Парадиз. Расскажите студентам о кейсах с прошлого места работы, например. У вас много успешных бизнесовых примеров по профайлингу. Вдохновляйте учеников.
Прошлая работа. Черт, я едва помню, что это было. Моя настоящая работа сосредоточена на Дубовой улице, 7. В маленьком полицейском участке, где пахнет табаком и кофе. Где на столе разбросаны бумаги и фотографии; где на подоконнике стоит красивая и дорогая ваза. Я поставила в нее красные розы двенадцать лет назад.
Они завяли в день, когда я уходила. Их выбросил кто-то другой.
— Вам пора. — Геральд обернулся ко мне и кивнул.
— Вам тоже, — я убрала бутылку в сумку, — всего доброго.
Я бодро зашагала к аудитории, настраиваясь. К счастью, ученики заняли классы и коридоры школы практически опустели. По правде, коленки еще тряслись. Но мысль, что я обхожусь школе дешевле, чем трезвый преподаватель, успокаивала. Пока я не вылетела с работы, все хорошо. Иначе мне будет не на что снимать дорогущую огромную квартиру с кабинетом. Да и поддержание жизни моего старичка «Бьюика» требует невероятно много денег.
Господи, почему все навалилось разом?
Я шла, громко отстукивая каблуками. Словно барабаны бьют на бой — и эту битву я проиграла. Я до усрачки боялась встречи не с 18-летним пацаном, а со своей совестью, которую я спаивала все эти годы. Чтобы в нужный момент она заткнулась и дала мне жить.
Ледяная ручка двери обожгла ладонь. Я помедлила и повернула ее. Голливудской улыбкой поприветствовала студентов, чувствуя, как черные глаза Мальбонте выжигают на мне клеймо.
— Сегодня обсудим психологическое портретирование, поговорим о характерах, темпераментах и мотивации поведения.
Пара прошла как надо. Я извинилась за странное домашнее задание, стараясь не смотреть на Лору вовсе. Меня несло. Рассказала крутую байку, как одна запятая в договоре изменила выгоду сделки, и я поняла это по жадной торопливости партнера. Семь дней назад я должна была рассказать ее. А не про фермера, который отрубил голову своей жене.
В конце студенты засыпали меня вопросами — больше всего их, конечно, интересовала детекция лжи, словно это позволит получить волшебный ключик к любому сердечку. Святая наивность. Пока им кажется, что я учу их по улыбке распознавать вранье.
И я улыбалась, прощаясь, попутно отвечая на вопросы. Когда поток студентов иссяк, в стороне остался один Мальбонте. Моя радость мгновенно улетучилась, а сердце остановилось.
Он здорово вырос. Передо мной стоял широкоплечий молодой мужчина, выше меня ростом на две головы. Стройную, атлетически скроенную фигуру подчеркивала строгая ученическая форма. Правда, крупные, прямые черты выдают наивную юность, вопрошающий взгляд придал всему лицу скорбное и печальное выражение. Мальбонте держал в больших руках листок бумаги.
А я смотрела и не верила, что письмо, содержательность которого я так высоко оценила, написано этим милым мальчиком с глазами Бэмби.
Аудитория совсем опустела. Он медленно подошел ко мне, а я незаметно вцепилась в край стола, опасаясь, что сейчас убегу. Остановившееся сердце вдруг зашлось в ужасе, заколотилось, как сумасшедшее, тяжело и гулко. Я не обманывалась его кроткостью.
Клянусь, Мальбонте мог услышать, как где-то внутри меня моя маленькая душонка задыхается от панического, первобытного страха.
Если бы он задушил меня прямо сейчас, это стало бы лучшим и справедливым исходом.
Но он легко опустил листок на стол и поднял на меня мягкий взгляд.
— Я нарисовал вас, — тихо и магнетически произнес он, пододвигая рисунок ко мне. Я опустила глаза. Мое лицо, созданное из геометрических фигур.
— Это тригонометрия, — Мальбонте кончиком указательного пальца очертил рисованный нос, — теорема синусов произвольного треугольника. Формула из школьной программы. Я выучил… в том заведении.
Наконец, я смогла отцепиться от стола. Рука, будто чужая, подкралась к листку, я видела, словно со стороны, как дрожали мои тонкие пальцы, как выделялись розовые костяшки. Наверное, я здорово побледнела. Я коснулась треугольника там, где Мальбонте только что рисовал формулу.
Осознав, я испуганно отдернула руку. Нетвердой походкой подошла к окну и распахнула ставни. Морось, донимавшая Скайленд с утра, обрушилась на подоконник, несколько капель попали на лицо.
Вернувшись к Мальбонте, я залезла в сумку и достала сигареты. Оглушающе громко зачиркала зажигалка. Горький дым ударил в горло и закружил голову. Открутила пробку газировки и закинула в бутылку окурок. На секунду мне показалось, что Мальбонте ухмылялся. А я так гордилась с собой. Я смогла пережить первые секунды.
Мальбонте все понял. Парень как-то странно улыбнулся и подошел ближе, заглядывая в глаза.
Я не дала произнести свое второе имя. Только не из его губ.
Я была близка к рыданиям. О, милый светлый мальчик. Ты ведь не знаешь всего.
Мой вопрос вызвал недоумение. Мальбонте приподнял бровь, приблизился еще сильнее и вдруг взял меня за руку. Он слегка сжал ее, снова делая шаг ко мне. Между нами оставался жалкий десяток дюймов. Я постаралась отодвинуться, но вдруг поняла, что прижата к столу.
— Не переживайте обо мне. Я получил богатое наследство. Настолько богатое, что могу позволить себе хоть двадцать лет обучения в Парадиз.
В другой ситуации мне бы полегчало от его слов. Каждую ночь я представляла, что у него все наладилось, словно это искупит мой поступок. Я не верила в бога, но где-то глубоко внутри надеялась, что какая-то высшая сила — карма, Кали, да хоть сам Сатана — воздаст Мальбонте за его страдания.
Но сейчас Мальбонте был неправильно близко, и это создавало не просто неловкость — мое сердце колотилось от прилива адреналина, хотя происходило ровным счетом ничего. Почувствовав, что я отстраняюсь, Мальбонте широко шагнул назад.
— Примите этот рисунок как извинение за то, что напал с вопросами на прошлом занятии.
Я выпрямилась и выдохнула. И сразу, экстренно, настроилась, снова превращаясь в начищенную железную банку с помоями.
— Благодарю вас, Мальбонте. Буду рада, если позволите мне подготовиться к занятию у следующей группы. Полагаю, вам пора идти. Пожалуйста.
Последнее слово получилось каким-то жалостливым, словно я умоляла, а не просила. Напоследок Мальбонте коснулся моей руки и понимающе улыбнулся.
Повернулась лицом к пустой аудитории, уперлась руками в спинку стула.
Мальбонте и правда одаренный, изобретательный мальчик. Он мог вполне поступить в школу своим умом — почему-то я не подумала, что даже в психиатрической лечебнице могут быть обучающие классы. В конце концов, он был не тем пациентом, которого привязывают к кушетке и накалывают седативными.
По крайней мере, перестал им быть, когда подрос.
Слезы закапали на стол в унисон дождю.
Я не хотела думать о том, какие страдания причинила этому мальчику. Тогда я — слишком глупая, чтобы поступить иначе. Слишком податливая. Теперь я — слишком совестливая, чтобы спокойно с этим жить.
Единственное место, которое еще не выболело. То, что еще сохраняет во мне человечность.
Я глубоко дышу ртом, потому что обе ноздри заложило из-за беззвучных рыданий. Нужно собраться, собраться, жить — мне ничего другого не остается. Развела сопли. Изжалела себя. Я могу сделать много хорошего, могу все искупить.
В аудиторию зашли первые ученики. Я отвернулась к окну, вытерла лицо тыльной стороной ладони и шмыгнула носом, пальцами подтерла тушь. Поправила пиджак, юбку-карандаш. Натянула дежурную улыбку.
Осторожный тихий голос из-за плеча.
— Да, все хорошо, спасибо, Лилу. Пожалуйста, займи свое место.
Я надеялась, что издалека мое заплаканное лицо не будет таким заметным. Но, судя по слегка взволнованному шепоту, я здорово напугала ребят. Что ж, детки, взрослая жизнь готовит для вас много пугающей херни.
К концу занятий я чувствовала себя эмоционально пустой. Слово из губки отжали воду — лекционные выступления забрали всю энергию. А может, я истратила весь лимит на эмоции за день.
Я сидела в своем «Бьюике» на парковке у школы, положив руки на колени и уставившись в приборную панель. Никаких мыслей. Никаких тревог. Никаких планов. Абсолютно пустой сосуд.
Я поднесла ключ к замку зажигания и услышала, как из-за подрагивающих пальцев ударяется о пластик брелок. Машина завелась со звуком, напоминающим скорый ремонт стартера. Я выжала педаль сцепления, плавно нажала на газ и обеими руками прокрутила огромный тонкий обод руля, разворачиваясь.
Уже темнело. Город наполнился красными стоп-сигналами и желтыми фарами. Влажный асфальт блестел, отражая тусклые фонари. Я быстро свернула на пустынные узкие улочки. Очень скоро они вывели меня в пригород. За окном мелькали богатые дома, наконец, они становились все реже и реже, милый деревенский штакетник заменили высокие сосны.
Совсем скоро меня перестали слепить встречные огни. Дорога вилась шелковой ленточкой и уходила в темное сумрачное небо, такого бледного синего цвета, который бывает только летом после дождя и только перед ночными часами. По краям ленту обрамляли треугольные хвойные кроны.
Я вжала педаль газа в пол, слегка подруливая одной рукой. Дорога словно просила скорости, и я готова была дать ей это. Разве есть кто-то, кто не любит вечерние поездки подальше от людей, когда на сотню миль только пара заправочных станций и больше ни души? Только ты, дорога и многотонная машина, которая несет тебя навстречу неизвестности.
Позади раздался противный крякающий звук. Я сбавила скорость и свернула на обочину, чувствуя, как тяжело гравий тащит колеса. Заглушила мотор. В зеркале заднего вида отразился молодой симпатичный офицер. Он картинно поправил кепку и направился ко мне. Сердито вздыхая, я принялась крутить ручку, опуская окно.
— Все в порядке офицер? Кажется, я слегка превысила скорость? Тороплюсь на ужин к маме, очень давно не виделись.
— Превысили — это мягко сказано. Ваши права, пожалуйста.
Я поджала губы и, открыв бардачок, стала искать. Потянула за кипу бумаг, вытащила какой-то листок — за ним покатилась пустая винная бутылка, но я среагировала быстрее. Поняв, что офицер все равно ждет, достала сумку и продолжила поиски в ней.
— Кажется, у меня с собой только паспортная карта, — я виновата протянула пластик.
Офицер обреченно выдохнул, надув щеки, и, посоветовав мне оставаться в машине, вернулся в полицейский автомобиль. Я с тревогой смотрела в зеркало, ожидая. Наконец, мужчина показался снова. Он подал мне карточку и неопределенно протянул:
— Ребекка Уокер, мэр Скайленда, — я елейно улыбалась, — вы новенький? Я не видела вас в участке. Если назовете свое имя, я передам Кроули благодарность за заботу.
— Счастливой дороги, мисс Уокер.
Зло, сквозь зубы. Дружок, ты сам отпускаешь девушку, прекрасно зная, что у нее никогда не было водительских прав, только из-за имени.
Как же блять я ненавижу эту систему.
Я с холодным безразличием посмотрела вслед полицейскому автомобилю. Наступила тишина. Я нажала кнопку аварийной остановки и положила руки на колени. Попробовала прогнать из головы и труса-полицейского, и черные глаза Мальбонте.
Было что-то неправильное в том, как он брал меня за руку. Как приближался. Из приоткрытых губ вырвалось облачко пара. Мальбонте кажется, что общее прошлое делает нас близкими. Даже, может, интимно близкими.
Я помнила его ребенком. Заплаканное и испуганное лицо. Я касаюсь его плеча, успокаивая. Он резко поворачивается и обнимает мои ноги, и я едва не падаю. Мы рыдаем оба.
Наверное, я больше страшилась образа нашей встречи. Самое ужасное позади, и оно прошло… легко? Теперь остается просто жить. Хотя по-честному мне стоит исчезнуть из жизни Мальбонте, чтобы прошлое не тянуло назад — ни меня, ни его. Отрефлексировать это я не смогу. Хотя, может, он смог, и прошлое — это только моя проблема? Он стал взрослым.
«Я нарисовал вас». Я оставила рисунок в ящике стола, спрятав под бумажки, на которых я расписываю ручку, пока слушаю ответы студентов.
Он стал мужчиной. Красивое тело атлета под белой рубашкой. Моя ладошка теряется в его большой руке. Черные глаза, такие живые, грустные, добрые.
Я ухмыльнулась. Мальбонте может прижать меня к стене и выебать, и это будет легально. Меня не осудит никто, кроме стрелки моего морального компаса. Красный наконечник нацелился прямо в сердце, указывая на виновника всех моих бед.
Высоко замигали первые звезды. Шептались сосны, склоняя кроны, побеспокоенные ветром. В темноте лес кажется черным безмерным чудовищем, которое готовится напасть, тянет к тебе ветвистые лапы. Взошла бледная луна.
Лес одновременно манил и тревожил меня. Я вышла из автомобиля и прислонилась к двери, лицом к деревьям.
Интересно, сколько оленей сейчас роют носом землю в поисках ростков? Сколько волков наблюдает за ними? Острым мыском туфли я поддела гравий и отбросила камушек в сторону. А сколько хищников наблюдает за мной? Если бы я была хищником, то как далеко волокла свою жертву?
Где-то должен быть путь вглубь леса. Примерно двадцать пять миль от города, но даже тут вдоль сосен проложена дорожка для велосипедистов и бегунов. Даже здесь ездит полицейский патруль.
Стало совсем холодно. С земли поднимался сырой молочный туман, дыхание превращалось в пар. Я поежилась и села обратно в «Бьюик». Пора возвращаться. Там, в участке на Дубовой, 7, меня ждала Мими.
Обратный путь по совсем пустым улицам занял гораздо меньше времени. Я даже надеялась встретить моего картинного офицера и всю поездку придумывала ироничные ответы на его вопросы про несостоявшийся ужин. Но еще подъезжая к зданию, я заметила одинокое светящееся окошко. Участок пустовал.
Я тихонько отворила дверь в кабинет Мими. Она устало подняла взгляд и, сонно посмотрев на меня, убрала за ухо черный прямой локон.
— Ты уже здесь, а все еще не закончила отчет для Энди.
Мими обреченно опустила голову, запустила пальцы в волосы и шумно выдохнула. Я села напротив и, наклонившись к ней, забрала документы, данные которых она вносила в компьютер. Усталость с подруги мгновенно слетела, на губах поселилась демонически веселая улыбка.
Она так похожа на меня. Конечно, я имею в виду не ту Вики, домашнюю алкоголичку тридцати четырех лет. Совсем не ту, которая тушит окурки в кофе и которая смотрит на детское истерзанное тело и подмечает только глубину ранений.
Мими похожа на Вики двадцати двух лет, бойкую, пробивную, с горящим взглядом — такой Вики Уокер вошла в этот самый кабинет двенадцать лет назад. Стажер-детектив, сразу после полицейской академии, которому позволили вести очень важное дело.
Кроули шагает уверенно — я едва поспеваю за ним. Я несу огромный букет красных роз, врученный от любимого преподавателя. Он действительно верит в меня, и я его не подведу. Он считает меня одаренной и предостерегает от ошибок, но пока я не понимаю, о чем он. Потом он, узнав, что случилось, скажет: «Я же тебя просил».
Но это будет потом. Пока я иду, гордая, зная, что обычно место детектива достается самому опытному полицейскому. Проработавший здесь несколько лет сержант Энди безразлично наблюдает, как дочка мэра обставляет новый кабинет.
Даже в этом мы одинаковы с Мими. Она сдала экзамены около года назад. Ее отец сидит рука об руку с Винчесто в совете администрации.
Я отбросила бумаги на подоконник, к пустой вазе. Кабинет был настолько мал и тесен, что мне не пришлось для этого даже вставать. Каким огромным и светлым он казался раньше.
Мими наклонилась вбок и, скривив лицо, сняла кобуру. Бросила пистолет на столешницу — надавил.
— Никаких. Отработали версию родителей, это не они, конечно.
Я отбарабанила пальцами по столу.
Мими молодец. Держится. Я уволилась сразу после первого дела. Но расследования тянут меня, как открытый и полный коньяка бар. Правда, и дело у меня вышло не совсем обычным. Думаю, другой на моем месте не уволился, а сразу бы повесился. Я достала сигарету, подожгла, медленно и глубоко затянулась, слушая, как шипит горящие бумага и табак.
В приглушенном свете от пепельницы к лицу замелькал красный раскаленный кружок. Мими взмахнула ладонью, отгоняя дым. Она пока не курила.
— Отец поколачивал мальца, но…
— Но он сам в ужасе от того, что сделали с мальчиком.
Я выпустила дым. Он заклубился, поднимаясь к потолку. Мими поежилась, вспоминая фотографии. Тело без кистей, лодыжек и головы. Их мы так и не нашли. Просто окровавленные культи. Он лежал на боку — рука к руке, нога к ноге. В таком положении тело напоминало худую лысую собаку.
— Любой был бы в ужасе. Спасибо, что не потащила меня туда.
Я потушила сигарету и настойчиво произнесла:
— В следующий раз ты должна пойти. Ты детектив.
Я жалела Мими и была готова взять всю ее работу на себя. Но так нельзя. Рано или поздно я вылечусь и уеду из Скайленда. Я была уверена: как только винтики и шестерни в моем мозге встанут на место, я перестану гоняться за справедливостью. Возможно, встреча с Мальбонте ускорит мое выздоровление.
Мими нужно наращивать шкуру, учиться быть жесткосердной. Эмоции застилают глаза, как слезы, так легко упустить главное. Человек смотрит на тело и видит в нем вчерашнего школьника, который еще вчера расшиб коленку на футболе. Полицейский смотрит на тело и видит в нем улики, которые помогут предотвратить новые смерти.
Если бы в мире объявили конкурс на жесткое сердце, я бы заняла в нем второе место. Второе — потому что кое-что все-таки болит.
Мы обе молчали. Я раскрыла папку, лежавшую на столе, и стала рассматривать фотографии. Неаккуратный срез на шее, в котором белеет позвонок. Судмедэксперт разворачивает тело, и я вижу, что кожа на ребрах приподнята, словно карман. Кишки, почки, печень — все перемешано, будто в ребенка забирались руками.
— Почему ты все еще настаиваешь на серии?
Голос Мими вернул меня из холодильника с трупом в реальность. Не отрываясь от папки, я ответила:
— Способ убийства. Слишком изощренный. Этот мальчик не единственный. Были и другие. Кто-то стал первым, случайным. Удивительно, что мы его еще не нашли. Второй — возможно, уже наш случай, это реализация фантазий. Убийца долго готовился, мечтал, как сделает и что. Продумывал. Он не спешил, наслаждался каждой секундой. Скоро он убьет еще раз. Это как зуд. Как алкоголизм. Ты зависим, ты клянешься, что это последний раз, но потом голос в голове обещает новый последний раз. Это произойдет снова.
— Господи, какая ты оптимистка, — Мими округлила глаза и отобрала у меня папку. — Лучше бы нет. Пусть все дети Скайленда будут живы и здоровы. И мне не придется писать столько отчетов для Энди.
Как экс-полицейский я понимала, почему Мими так сопротивляется серии. Никому не хочется терпеть федералов в своем городе. Впрочем, для серии и нет никаких оснований, кроме моей всегда чересчур подозрительной интуиции. Почему сразу маньяк? Что, если это кто-то полетел кукухой? Или наркоман, обкурившийся мета?
Я взглянула на смартфон и с грустью отметила, что уже за полночь и мой любимый супермаркет закрыт. Пожалуй, хватит на сегодня. Я поднялась и кивнула Мими:
Мими расплылась в ядовитой улыбочке и саркастично ответила, заигрывая:
— Передашь Энди, что я не сделала отчет, потому что не устояла от поездки на раритетном «Бьюке»?
Все-таки и Мими, и мне хватало толстокожести переключаться с дел на реальную жизнь. Впрочем, я видела, как близко Мими принимает каждое трагичное событие. Она остается не из-за Энди. Она остается из-за чувства справедливости и моих слов о возможном новом убийстве. Я знала, что со момента, как нашли труп, Мими не была дома. И мои слова о серии насторожили ее: уже несколько ночей Мими ночует в кабинете.
— Энди и так меня еле терпит, — я представила лицо лейтенанта, застань он меня с Мими, — я здесь на птичьих правах и то благодаря старым связям.
Наверняка Энди взял бы меня за ухо и потащил к Кроули. Глава участка бы вздохнул и отослал меня прочь, но не надолго — негласно мне разрешалось возвращаться и помогать Мими. Кадровый голод чувствовался очень остро, едва хватало людей на бытовые кражи, а тут еще смерти детей.
— Кстати, что подарить ребенку лет девяти-десяти? Старый знакомый позвал на день рождения сына, Люцифер… Он, кажется, преподавал у вас?
Мими проигнорировала как мое «кстати», так и имя Люцифера. Она максимально подчеркнуто уставилась в монитор, делая вид, что не слышит меня.
Раздались щелчки мыши. Боже, только не это. Неужели она была влюблена в Люцифера? Хорошо хоть в этом мы с Мими оказались непохожи. Впрочем, я могла ее понять: статный сорокалетний мужчина, вышедший на пенсию капитаном — в то время, когда большинство уходят офицерами.
Мими вдруг оторвалась от монитора и зло спросила:
— Мальбонте? — откуда она о нем узнала?
— Что? Астр, — Мими повернулась ко мне и посмотрела озадаченно. — Да ты, видно, нарасхват. Все, уходи, не мешай работать, иначе я сейчас позвоню Энди.
Она произнесла «кыш» и помахала на меня руками. Я послала ей воздушный поцелуй и, закрыв дверь, уставилась в темный коридор.
Черт возьми, почему я подумала о Мальбонте?