Глава 3
В главе описывается применение веществ — неправдоподобное, я бы не стала описывать реальные вещества и их реальное воздействие на психику, не повторяйте это, пожалуйста :) Да лучше вообще ничего не повторяйте.
Ветер треплет страницы Chapel Hill Observer, загибает уголок, и Борис встряхивает газету, выпрямляя. Полосы рябят: «Мэр Чапел-Хилл идет на переизбрание: обещает жесткий контроль за вечеринками»; «Борьба за исторические фасады. Новый свод стандартов для домов XX века». От разворота пахнет типографской краской, луч фонаря над головой дрожит, как слог в рваном стихе, света хватает ровно настолько, чтобы различить буквы.
Парк вымер, вокруг никого — в этом месте, в месте, которое он выбрал, — никого. Скамьи тянутся вдоль узкой аллеи с высохшей травой; воздух по-осеннему прозрачный, хотя на календаре зима, сухой, чуть терпкий, как черный чай без сахара. Легкий холод касается лодыжек, и мужчина кладет ногу на ногу — икры занемели. Наконец, раздаются скорые шаги, и Борис приближает лицо к странице, пытается рассмотреть портрет мэра.
Шаги бегуна отдаляются, стихают. Борис складывает номер пополам — строчка о закрытии ресторана обрывается поперек пальцев. По другой стороне листа скользит беглый заголовок Jalousie — ревность загородных фермеров к датским инвесторам. «Ревность», читает Борис шепотом, проверяет остроту букв языком, давит звуки о зубы. Сдвигает указательным пальцем ткань пальто с запястья, смотрит на часы: 19:34. Поднимает глаза на фонтан напротив — вода ушла, осталась отсыревшая и гладкая каменная чаша. Борис бросает газету в урну и поднимается.
Вдох, выдох, раз-два-три, сердце стучит ровно, спокойно, ме-е-е-едленно, и Борис стоит у кованых ворот на входе в парк, вызывает Убер. Еще нужно успеть на вечеринку к этому бариста, Лестер или Листат, Борис не запомнил, он запомнил лишь, что там будет Лэйн.
— Знаешь, Лэйн тоже придет, — голос тихий, смотрит в стол, убирает учебник в сумку, бормочет глухо: — Я бы хотела с ней помириться… Какое-то ужасное недоразумение…
Борис читает Анну как открытую книгу с простым и детским сюжетом.
— Считаешь, это хорошая идея? — тон мягкий, поддерживающий. — Иногда лучше просто отпустить.
Ее выражение меняется, сомнение ползет тенью по лицу, пальцы неуверенно подбираются к его руке, и он сжимает зубы, но скользит ладонью навстречу, добавляет аккуратно.
— Впрочем ты знаешь ее лучше меня. Думаю, я ошибаюсь, — сжимает девичьи пальцы — я твоя опора. — Надеюсь, с тобой идет кто-то, кто поддержит.
Анна смотрит с тревогой, лед голубых глаз застыл, и Борис улыбается успокаивающе, сопереживающе, и она вдруг тянется, касается его щеки быстро и неловко, краснеет, шепчет «пылинка» и отводит взгляд.
— Пойдем со мной, — произносит тихо, — Мне будет легче, если рядом будешь ты.
Вдох, выдох, раз-два-три, сердце стучит ме-е-е-едленно, радость — прочь из глаз, торжество — вон из улыбки!
Конечно, он пойдет. Потому что Анне будет легче, потому что он переживает за Анну, потому что заботится. Потому что Анна сама попросила, сама настояла — даже если не совсем так, даже если эти слова он положил на ее язык. Анна — ключик к замочку, шифр в сейф, ступенька лестницы к Лэйн.
Лэйн. Одна только мысль о ней кружила голову, разливалась по венам горячей водкой.
Лэйн. Ты даже не представляешь, какой огонь я в себе несу.
Борис садится в машину, смотрит, как за стеклом проносится город — стылый, темнеющий, чужой. Автомобиль скользит по улицам плавно, Борис поправляет воротник пальто, касается прохладной кожи на горле, считает пульс.
Кладет ладонь в карман, пальцы находят блистер. Дорогое удовольствие для Штатов. Убер останавливается у подъезда многоквартирного дома, и он видит Киру — силуэт за дверью, маленький и худой, точно тень воробушка на асфальте. Дверца авто распахивается, впуская холод, девушку, запах жвачки и цитрусовых духов. Кира садится рядом осторожно, точно хочет остаться незамеченной, бросает взгляд на Бориса исподлобья. Глаза темны, губы плотно сжаты.
— Подождите снаружи, пожалуйста, — Борис легко хлопает водителя по плечу, тот кивает и выходит.
Тишина в салоне плотная, неприятная. Борис с минуту молча смотрит на Киру — она прячет руки в карманы куртки, нервно покусывает губу.
— Не передумала? — тон мягкий, заботливый, почти отеческий.
Кира колеблется, свет в глазах дрожит, как огонек свечи в ветреную ночь. Она коротко, нервно вздыхает, опускает взгляд на пальцы, крепко сцепленные на коленях.
— Не знаю, это ведь неправильно, — произносит тихо, и Борису кажется, что он слышит, как слова царапают девичье горло, — я не уверена…
Мягкая улыбка прячет острое раздражение, Борис сжимает зубы. Взгляд остается теплым и понимающим, хотя под кожей катится шипастая злость. Наклоняет голову к плечу.
— Понимаю, как тебе трудно. Это непростое решение, — голос по-прежнему ровный, спокойный, поддерживающий, Борис держит тон с трудом. — Иногда приходится действовать жестко, чтобы получить то, что мы заслуживаем. Ты ведь заслуживаешь быть счастливой?
Кира медлит, и Борису кажется, что он слышит шорох страхов и угрызений совести внутри маленького черепка, ловит секунды сомнения, считает, и раздражение огнем сжигает вены, остается льдом в кончиках пальцев, стягивает губы в улыбку — чуть шире, чуть мягче, чуть теплее.
— Ты не одна, Кира. Я рядом, — добавляет чуть тише, чуть ласковее, чуть дружелюбнее. — Просто сделай то, о чем мы говорили. Любовь не терпит слабости. Он твой — просто возьми свое.
Кира наконец кивает медленно и нерешительно, не поднимая глаз, Борис протягивает блистер.
— Это феназепам. Он заглушает тревогу, притупляет страхи, снимает барьеры, расслабляет и одновременно делает человека податливым, покорным. В какой-то момент человек перестает сопротивляться и начинает воспринимать происходящее как что-то естественное. — Ничего страшного, Кира, никто не умрет, Борис слегка наклоняется ближе, голос обретает твердость и теряет тепло. — Раствори таблетку в вине и делай что должна. Ясно?
Кира смотрит на блистер, как на живого паука, потом медленно берет упаковку, пальцы дрожат. Она торопливо прячет таблетки в карман.
— Ты умница, Кира. Я горжусь тобой, — голос Бориса вновь мягкий, вновь по-отечески теплый, тон одобрительный.
Не прощаясь, Кира уходит, водитель возвращается в салон, устраивается за рулем, заводит мотор. Машина медленно трогается с места, свет фар растворяется в сумерках.
Дом Лестера раздражает откровенной, пошлой типичностью. Типичный двухэтажный американский пригород, унылый и предсказуемый — картинка из рекламы ипотечной ставки. Белая краска на крыльце шелушится, газон пострижен слишком аккуратно, теплый оранжевый свет из окон кажется таким густым, что даже вдохнуть трудно, — комнаты будто медом залили, приторным, до отвращения сладким. Борис замедляет шаг, рассматривая почтовый ящик у дорожки — кто-то прикрепил к нему черные воздушные шарики, один уже жалко сдулся и висит тряпицей. Как все здесь безвкусно, нелепо, дешево.
Борис морщится, заходит внутрь, скользит взглядом по тесной гостиной — толпа из тел, мельтешение, лица сливаются в пятна. Вечеринка гремит с такой силой, что звуки физически ощутимы, музыка пульсирует в груди, давит мысли из головы, басы проникают в кости — стучат в ребра и зубы: где она, где она, где она. Ищущий взгляд мечется, выхватывает силуэты и отбрасывает прочь, пока не находит ее.
Она стоит, прижавшись плечом к дверному косяку. Борис видит, как Ян прорывается сквозь толпу, как вино оставляет кровавую дугу на ободке стакана, когда он нависает над Лэйн — слишком близко, слишком много, слишком зря. Борис видит, как Ян касается косяка рядом с ее головой, как склоняется, как шепот движет губы.
Святая икона в грязных руках, ладан смердит гарью. Ян — шакал, глупый и громкий, скалится над мясом, пока на него смотрит зверь пострашнее — смотрит как волк на пса. Пальцы в сжатом кулаке движутся, мучают ладонь, ищут шею, трубку трахеи, кость позвонка.
Лэйн резко дергается, кричит Яну в ухо, уходя, достает телефон. И он тут же достает свой.
+1 (415) 555-0198: Обязательно повеселись, не дай им себя расстроить.
🖤: веселого здесь мало. Все пялятся, еще и Дима где-то пропал.
Ах да, Дима. Дима пропал, это ты подметила точно, Борис улыбается мягко и корректно. Экран мерцает, приглашает написать. С секунду колеблется, забывает, что она переписывается не с ним, — разочек не ответить, пусть соскучится, пусть тоскует, пусть поплачется, но его сердце скучает прежде, прежде тоскует, прежде пла…
Он вздрагивает, спешно убирает смартфон в карман. И снова — мир, снова музыка, шум, запахи пластика, вина, смесь тяжелых парфюмов и табака.
— Анна, — произносит с искренней теплотой, — рад тебя видеть.
Делает шаг навстречу, улыбка плавно смягчается, он удивлен приятно, Анна — маленькое счастье среди каши из тел. По крайней мере, нужно, чтобы она так думала, и Борис сделает так, чтобы она именно так и думала. Платье на ней скромное — считает, это должно ему нравиться, — цвета выцветшей мяты, наряд совсем не по ней: плечи напряжены, она не уверена в себе, глаза ищут, за что бы уцепиться.
— Прекрасно выглядишь, — добавляет Борис.
— Спасибо, — улыбка становится острее.
— Ты оживила вечер, — мягко и без нажима, Борис слегка склоняется к девушке, цветочный парфюм заполняет легкие, и хочется кашлять. — Скажи, вы с Лэйн поговорили?
Секунда паузы — и ревность искажает лицо. Борис замечает, делает пометку в уме: меньше про Лэйн при ней. Он поднимает глаза — и видит Лэйн со спины, Анна опускает глаза, вертит в руках красный стаканчик с виски и колой.
— Нет, но я хотела, — голос глухой, едва слышный из-за музыки. — Я написала ей, но она не ответила. Дима должен был подойти с ней. Но не вижу ни ее, ни Димы.
— Бывает, что людям нужно время, — тихо, нехотя произносит Борис, глядя на Лэйн мимо Анны, — особенно если они переживают что-то важное или чувствуют себя одинокими, — он делает шаг в сторону, когда Анна загораживает обзор, — ты же знаешь свою подругу, она не злая. Просто немного потерялась в этой ситуации.
Как Бог сотворил Еву, так я сотворил ее:
Лэйн — из моего ребра, самого тонкого, самого хрупкого, что у сердца, — вынули, и стало ею. Моя кость, обросшая плотью, плоть, ставшая смыслом. Мой остов.
Я — из потребности быть увиденной, из ее одиночества.
Борис не сводит синих глаз с девичьей фигурки.
Мы обязаны вернуться друг в друга.
Лэйн запинается — о чью-то ногу, кажется, кто-то поставил ботинок неловко поперек прохода. Борис замечает это раньше, чем она сама. Резкое движение, короткое ругательство — и она оборачивается.
Взгляд — ни дым, ни вода, и он пропал, локон за ушком, за маленькой мочкой — прижаться ртом, поцеловать в висок — не в губы, нет — в лоб, иконописный нимб, шеи изгиб — и он погиб, соскучился, тоскует, плачется, делает шаг вперед — синих глаз крошится лед, внутри — крошится кость, остов, шаг навстречу сквозь музыку, руки, пластик, спертый воздух, чужие духи, но в руку вцепляется Анна, резкая, неприятная нота взвинчивается высоко, в самый мозг, вонзается иглой в череп, и улыбка кривится —
Он наклоняется к Анне, делает вид, что слушает, что интересуется, что она важна, смотрит в глаза с теплотой, едва заметной тревогой — я тоже волнуюсь, Аня, вижу боль и пришел с бинтом. Пальцы дрожат, и Борис прячет руку в карман, бархатным голосом обращается к Анне.
— Послушай, — говорит тихо, на ухо, чтобы точно услышала, не потеряла ни слова в грохочущей музыке. — Я вижу, как тебе тяжело. Я знаю, ты не хотела ссор. И ты честно пыталась — ты писала, ты пыталась выйти на нее через брата, — мысленно отмечает пункт «Не называть Лэйн по имени при Анне», добавляет: — Но, Аня, есть вещи, которые невозможно исправить одним сообщением. К тому же ситуация слишком эмоциональная. С ней надо поговорить — правильно подобрать слова, спокойно, без давления и обид. Она послушает… если это скажу я.
Пауза выдержана, Анна смотрит с сомнением, но Борис чуть наклоняет голову, касается локтя.
— У преподавателя есть вес авторитета. Неважно, сколько горечи внутри, — она не оттолкнет, — не называй имени, не вызывай ревность. — Я поговорю с ней без эмоций, от твоего имени. Только, Аня, если ты хочешь, конечно.
Анна колеблется, и он видит это по розовой пудре румянца на скулах, по взгляду в сторону — и страшно оказаться отвергнутой, страшно самой толкнуть Бориса в руки Лэйн, но так нужно, чтобы кто-то сделал шаг за нее.
— Просто доверься мне, — Борис гладит костяшкой щеку, — мы ведь оба хотим, чтобы этот кошмар закончился.
И Аня улыбается, голубые глаза ясны, тень сомнения исчезла, и Борис почти слышит щелчок замочка — ключик уже внутри, ключик повернулся, и скоро приоткроется дверца к Лэйн. Он говорит «скоро вернусь», пробирается сквозь толпу, стылый воздух ударяет по скулам как пощечина — свежая, резкая, отрезвляющая.
Борис ненадолго замирает, вдыхая. Небо мутное, ночь пахнет мокрым асфальтом, вином, духами, мерзким сигаретным дымом. Лэйн стоит у перил, прижавшись плечом к косяку, ссутулившись, обхватив себя за плечи, мурашки бегут по девичьей шее вниз, под кофточку, на лопатки, по изгибу позвоночника — вниз, к ямочкам поясницы, Борис представляет живо и ямочки, и мурашки в ямочках, и капельку пота от виска к щеке, и мягкий розовый сосок в твердых пальцах.
— Как прошла ваша адаптация? — голос рассеивается во тьме, она глядит перед собой, не оборачивается.
— А ваша? — отвечает сразу. Голос ровный, даже спокойный. — Успели адаптироваться к новой роли? Вы так одиноки среди этого шума.
Борис знает, что слова ранят: успели адаптироваться к роли изгоя? того, кого буллят, над кем издеваются, успели увидеть настоящие лица сверстников, успели возненавидеть? Лэйн вздрагивает, оборачивается.
— Это то, что вы хотите видеть, — оборачивается, но не приближается, хотя он видит — ей хочется. — Может быть, это то, что я позволяю видеть.
В распахнутом окне взрывается шум вечеринки, музыка, припев, пьяные крики, грохот. На крыльцо вываливается студент — весь растрепанный, взгляд расплывшийся, что-то невнятно бормочет, хохочет и уходит обратно, хлопнув дверью громко. Следом кто-то закрывает окно.
Ему хочется сделать шаг, но он невероятным усилием воли заставляет себя стоять. Стоять и смотреть. Чуть улыбнуться — но стоять намертво.
— Вам не кажется, что слишком много совпадений ведет меня к вам?
Пусть ответит, что все — случайность, он заплатил за этого дорого.
— Совпадений? — прищуривается подозрительно. — Что вы делаете на студенческой вечеринке?
Уголки губ поднимаются выше, он знал, что спросит, конечно, знал, ехал сюда и репетировал диалог в голове, прогонял десяток за десятком раз, именно с этой интонацией, именно этими буквами, именно с этим взглядом — чуть исподлобья, осторожно, будто проверяет коготками острые края его слов. Колкий ток свербит под кожей, течет в венах радостью, сдобренной горькой водкой, горячей и хмельной.
— Анна позвала меня, — отвечает спокойно, именно с этой интонацией, именно этими буквами, именно с этим взглядом — чуть равнодушно, спокойно, будто проверяет подушечками пульс на шее.
Пусть пульс взорвется, пусть дернется уголок рта, пусть сожмет челюсть, потому что ревнует — ревнуют свое, оберегают свое, требуют свое; ревнуют то, что хотят удержать, тех, кого страшно отпустить, кого боязно потерять. Пусть ревность засядет в плоть, сядет в пальчик щепкой, маленькой незаметной занозой, пусть болит, пусть не дает спать, пусть воспалится — пусть попробует вытащить и запустит абсцесс.
— Если бы я вас не знала, то подумала бы, что вы следите за мной, — Лэйн отвечает просто, без злости, без ревности, будто и не было Анны в беседе, и это жестоко, на это хочется ответить, притянуть к себе, обнять лицо ладонями, шептать в губы между рваными поцелуями: «Я твой! Ревнуй! Не отдавай!»
— А вы уверены, что знаете? — он отвечает холодным тоном, потому что иначе ответить хочется, да нельзя.
— Мне нужно идти, — Лэйн отводит глаза, проходит мимо, и девичьи плечи чуть напряглись.
— Посмотрите на втором этаже, — Борис говорит негромко, дает пройти. — На первом его точно нет.
Зато на втором много спален — и мягкие кровати, и тишина для стонов, и алкоголь для совести. Кира сделает что нужно, она умеет казаться хрупкой, военные любят спасать — Борис не знает как, но точно знает, что все уже произошло. Таблетка и вино, снижение тревожности, ослабление контроля, смазывание границ, разум под феназепамом становится податливее, кожа под пальцами — горячее, губы под губами — мягче.
— Какая глупость — думать, что я его ищу, — ладонь уже на ручке двери. — Вы много себе позволяете.
— Вы даже не подозреваете, сколько я себе позволяю.
Если границы и есть, я их не вижу, если они были, я давно за гранью — я позволю себе коснуться так, как еще не трогал тебя никто, позволю себе вести кончиком пальца, вести языком и взглядом от яремной ямки до косточки на щиколотке, позволю себе стать единственным, о ком думаешь,
единственным, кого чувствуешь,
Сейчас я позволяю многое, и когда ты станешь моей —
Твой мир закрутится вокруг моей оси, и север и юг встанут на линии моего взгляда, я стану воздухом, которым дышишь, — и погашу кислород, мое имя станет весомее слов, тяжелее букв. И не будет других, и лишь я останусь: позови в ночи — и лишь я приду, расскажи секрет — и лишь я услышу.
Если границы и есть, я давно их стер — между мной и тобой не должно быть стен, и если спросят, где — ты, где — я, я покажу ребро, ладони в крови родства: между нами —
Голос Бориса спокоен, тон ровный, Лэйн замирает, не оборачивается, будто чувствует кипящую лаву под тонким слоем песка, — и исчезает за дверью. Борис выдыхает, упирается в перила, качается, пытается уловить баланс.
Идет в дом. Плечи расслаблены, взгляд — чуть расфокусирован. Сейчас на втором разворачивается интереснейшая история — и ему нужно успеть создать еще одну на первом. Он находит Яна у колонок — тот смеется, облокотившись на подоконник, в одной руке стакан с красным вином, во второй — сигарета. Борис подходит молча, привлекает внимание, улыбается, кивает, подзывая за собой. Ян поднимает бровь, ухмыляется и идет, ведомый любопытством или, может, хмелем.
Кухня встречает удушливым, затхлым запахом алкоголя, сладкой газировки и жирной пиццы. Здесь бесконечное море пластиковых стаканчиков — они повсюду: на столе, на холодильнике, на микроволновке, на подоконнике. Наполовину пустые, переполненные, смятые, перевернутые — сорная трава, захватившая пространство. Один из студентов сидит на столешнице, двое спорят у раковины.
— Оставьте нас, пожалуйста, — говорит Борис спокойно, не повышая голоса, и все прислушиваются. Один, второй, третий — через минуту кухня пуста.
Борис подходит к кухонному острову, достает нож с широким лезвием из подставки, проверяет пальцем лезвие — недостаточно острое. Пододвигает к себе бутылку пива.
— Вы ведь понимаете, Ян, — говорит, не поднимая глаз на парня, — что я не могу говорить с вами, как со взрослым просто потому, что вы еще мальчик. Но мне хочется, чтобы вы поняли…
Равнодушное лицо отражается в лезвии, Борис наконец переводит взгляд, смотрит в темные глаза — прямо, спокойно, разглядывает крепкую шею, ищет уязвимое место… и опускает нож рядом с бутылкой. Ян ухмыляется пьяно, беспокойно крутит в пальцах сигарету.
— Видел вас с Лэйн, — продолжает Борис тихо. — Приятно, что студенты находят общий язык. Хотя иногда лучше бы помолчать, понимаете? — Борис обхватывает бутылку за основание, ласково ведет ножом по запотевшему горлышку. — Ян, вы ведь умный мальчик. Достаточно умный, чтобы понимать: есть территории, на которые лучше не ступать, даже если кажется, что там нет хозяина.
Желтоватая пена ползет из срезанного верха, Борис откладывает нож, пододвигает пиво к Яну, кивает с улыбкой на бутылку.
Ян хмурится, щелчком бросает сигарету на стол.
— Да пошел ты, — уходит слишком резко, слишком нарочно пытается устоять на ногах, и Борис только пожимает плечами.
Что ж, думает он, провожая Яна взглядом, полагаю, тебе все ясно.
Гостиная встречает шумом, Борис ищет глазами Анну — наверняка ушла наверх, спасать брата, достает из кармана смартфон, пишет извинительное СМС — краем глаза видит, как Лэйн спускается спешно, перепрыгивает через ступеньки, выбегает из дома.
Борис, накинув пальто, выходит следом — закрытая дверь отсекает пьяный смех, музыка за спиной стихает, превращается в глухой гул и замолкает окончательно. Он следует за ней, как тень за светом, бредет по улице, оберегает в темноте, греет в холодном воздухе, густом от запаха мокрых листьев, стылой земли и острого, ощутимого беспокойства. Он держится на расстоянии, ласкает взглядом узкие плечи, напряженные, вздрагивающие при каждом его шаге.
Она цепляется пальцами за локти, плечи расслабленно опускаются — гравий шелестит по подошвой, и Борис отступает в тень, позволяет взглянуть в пустоту, подумать, что показалось. Лэйн всматривается с секунду и продолжает идти. Еще улица, еще поворот, кот перебегает дорогу, ловит свет глазами и скрывается во дворе. Лэйн ускоряется, почти бежит.
Думай, что почти дома, думай, что почти спаслась.
На перекрестке машина замедляется, и Борис показывается в тусклом свете фар, смотрит прямо на водителя — давай, рискни. Автомобиль проезжает мимо, и Лэйн забегает в подъезд дома. Борис стоит на противоположной стороне дороги, ждет, считает до десяти. Поднимает глаза на окно, оно пока темное, считает до двадцати, сердце падает подстреленной птицей, когда взгляды пересекаются. Борис делает шаг назад, в тень, теперь на его месте беспокойно шелестит зелень. Вверху пульсирует свет фонаря, мотыльки разбиваются о тонкое стекло лампочки.
Борис поднимается по ступенькам, шаги отбиваются метрономом, раз-два-три, этаж и еще этаж, и Борис замечает — по две квартиры на пролет, двери тяжелые, дорогие, на некоторых блестят таблички с фамилиями, вряд ли Лэйн снимают апартаменты целиком, может, комнату? Подходит к нужной квартире, подносит руку к звонку, палец чуть дрожит — а если откроет она? — и собственная слабость даже перед ней раздражает, глубокий вдох, кнопка вдавлена до конца.
Что-то забыл? Хотел поговорить? Случайно оказался рядом?
Дверь резко распахивается, и сердце коротко и больно дергается. Из коридора пахнет выпечкой — сладко, уютно — и еще чем-то химическим, неприятным. На него смотрит пожилая женщина: высохшая, но подтянутая, в аккуратной блузке цвета слоновой кости, волосы собраны так туго и тщательно, словно укладка заняла не меньше часа. Взгляд цепкий и вопросительный. Борис мгновенно подбирается, голос звучит ровно и уважительно.
— Добрый вечер, простите за беспокойство, — он улыбается легко, почти смущенно, — я дядя Лэйн, вашей квартиросъемщицы. У меня к вам разговор. Если вы не против, я бы хотел продолжить вне квартиры.
Женщина не отвечает сразу, взгляд становится внимательнее, она делает шаг к нему, прикрывает дверь за собой.
— Добрый вечер, — голос сухой, как старая газета. Она прищуривается, оглядывает Борис с ног до головы, — что-то случилось? Что-то не так с девочкой?
— Видите ли, — Борис вздыхает, делает вид, что ему неловко, тяжело, голос чуть садится. — У нее дома непростая ситуация с родителями. — Взгляд «вы ведь все понимаете», — Лэйн потребовала независимости, поссорилась, уехала сюда, живет одна. Родители переживают, понимаете? Мать буквально места себе не находит. Помогите Лэйн…
Женщина чуть приподнимает бровь, губы поджимаются в строгую линию, руки скрещены на груди.
— Что-то не похоже, чтобы Лэйн сильно нуждалась в помощи.
— Это она так думает, — Борис качает головой, изображает огорчение. — Она гордая, упрямая девочка, — Борис останавливается, глотает продолжение «моя хорошая, моя любимая девочка». — Пытается доказать всем, что справится сама. Но на самом деле ей очень тяжело. Скажите… Когда у нее срок оплаты аренды?
— А почему вас это интересует? — взгляд бесцветных от старости глаз становится жестче.
Борис молча достает бумажник, извлекает несколько крупных купюр, складывает и аккуратно протягивает женщине. Она смотрит недоверчиво, но берет деньги. Шелест бумажек в костлявой руке — почти победа.
— Сохраните визит втайне, — молит Борис очень тихо, доверительно. — Ее нужно подтолкнуть, чтобы она вернулась домой. Помогите ей в этом, пожалуйста.
Женщина быстро пересчитывает купюры, шепчет счет себе под нос, кивает, взгляд становится чуть более благосклонным.
— Она должна заплатить через пару дней, — наконец говорит старушка, прячет деньги в карман юбки. — Лэйн однажды уже просрочила платеж. Если и сейчас не внесет оплату вовремя — пусть возвращается куда угодно, хоть домой, хоть в общежитие.
Борис кивает с облегчением, тепло улыбается.
— Вы не продлевайте договор аренды, пожалуйста. Она должна понять, что ее ждут дома.
— Ну, если опоздает — не продлю, — пожимает плечами женщина и поправляет воротник блузки. — Можете не сомневаться.
— Огромное вам спасибо, — Борис прикладывает руку к груди в знак признательности. — Вы делаете доброе дело. Поверьте, родители будут благодарны вам не меньше меня.
Еще раз сердечно улыбается, разворачивается и быстро направляется вниз по лестнице. Сердце бьется радостно и громко. Домой. Нужно успеть домой, нужно приготовиться, подготовить комнату, купить кровать, постельное белье — и просто ждать, когда Лэйн упрется в стену тупика и оглянется, чтобы увидеть его раскрытые руки.
Борис уже едет домой, как экран телефона вспыхивает в темноте салона, глухой удар колеса о выбоину заставляет смартфон в руках подпрыгнуть. Сердце делает кульбит.
🖤: он изменил мне с Кирой. Как думаешь, это потому что я… ну, ты понял.
Нет, Лэйн, думает Борис, не поэтому. Слишком просто — свалить все на телесную неопытность, на девственность, на страх перед болью, но дело не в теле, дело в пустоте между Лэйн и Дмитрием. Там нет любви — есть страх остаться одной, есть желание держать чью-то руку, когда невыносимо, Дмитрий удобный, надежный и свой, но разве дрожит она, когда он входит в комнату, разве задерживает дыхание, рассматривая переплетенные пальцы, разве путается в словах, когда он рядом?
Разве это любовь, когда любит один?
Борис любит, любит взаимно, и эта взаимность — в напряжении плеч, в том, как взгляд цепляется за него, в сорванном выдохе, в сопротивлении, в понимании между ними. Она все еще притворяется, что ищет другого, врет, что не нужен, — но на деле
ей не нужны конфеты и розовые букеты,
ей нужна кровь агнца на ноже, Лэйн требует рук, сжимающих жертвенное сердце, обагренных по локоть, требует спичку, что сожжет мир во имя нее.
Дома Борис ложится на кровать не раздеваясь — неслыханная невоспитанность, но он сегодня будет очень плохим мальчиком, потому что развратит очень хорошую девочку. Пальцы слегка дрожат, когда он снова берет в руки смартфон.
+1 (415) 555-0198: Дело не в тебе.
Сообщение от Лэйн приходит сразу, и от букв веет требованием немедленного ответа.
🖤: Тогда в чем?
Борис видит сообщение, пальцы замирают над экраном. Губы трогает довольная улыбка.
+1 (415) 555-0198: В соблазне? В идее, что можно сделать что-то запретное. В идее, что можно что-то взять себе. Неужели тебе никогда не было интересно, вокруг чего столько шума?
Неужели тебе не хотелось взять свое? Анна позвала — неужели не захотелось забрать меня себе? Вспоминает холодный, жестокий ответ, прикрывает глаза.
Борис запрокидывает голову назад, ведет ладонью по груди вниз, касается себя поверх брюк, толкается бедрами в руку, сжимает пальцы крепко, до приятной боли. Дышит медленно, ровно,
она сейчас лежит в постели, уязвимая и доступная, думает о нем, а он о ней думает, открывает глаза, чтобы прочесть сообщение.
🖤: я знаю, что секс важен для отношений. Я это понимаю.
+1 (415) 555-0198: Почему тогда не перешла границу?
Если граница есть, то за ней — очень опасная территория, тонкий, хрустящий лед, но Борис каждым словом толкает Лэйн к краю, ответы заводят сильнее прикосновений, нетерпеливые пальцы ослабляют ремень, рука скользит под резинку белья, твердый член ложится в ладонь, головка горячая, нежная, Борис ведет рукой вниз, и морок ведет голову.
🖤: просто я чувствую, что между нами нет искры. Я старалась. Долго. Но все как будто... сквозь вату. Глухо, что ли.
Борис отвечает одной рукой, приспускает брюки, и член упруго выпрямляется.
+1 (415) 555-0198: Может быть, тогда стоит попробовать с тем, с кем есть искра?
Попробовать со мной, потому что между нами даже воздух искрит, я бы вжался лицом в шею, лизал венку, ловил языком пульс, вжался между ног пахом.
🖤: если честно, я даже...
🖤: сама никогда. Ни рукой, ни как-то еще.
Борис нарочно мучает себя, ласкает медленно, неспешно ведет ладонь вверх и вниз, обхватывает пальцами основание, представляет, как Лэйн печатает ответ, решается на откровенность.
+1 (415) 555-0198: Могу научить.
Я бы, блять, ебал тебя от полуночи до рассвета, от рассвета и до полуночи, чтобы встать не смогла из-за трясущихся ног, не смогла свести без боли коленей.
Борис прикусывает язык, чувствует кровь во рту — так и надо, слова грязные, и он плохой. Он снова откидывает голову, делает глубокий вдох, грудь поднимается и опускается ме-е-е-е-едленно.
🖤: слушай, я не маленькая же) Я как бы знаю, как это происходит.
Улыбается снисходительно, что же ты знаешь, если ни рукой, ни как-то еще, но скоро я покажу, скоро научу, скоро сделаю хо-ро-шо, скоро поймаю стон губами со рта, украду выдох, оборву вдох, экран слепит пьяные от возбуждения глаза.
+1 (415) 555-0198: Как бы? Давай сделаем так: ты сейчас отложишь телефон и вернешься к сообщениям, когда будешь одна. Ты сейчас одна?
🖤: Да.
Борис чуть ускоряется, дыхание становится жестче, обрывается на полувдохе, он видит ее — растерянную, невинную, открытую ему и только ему. Горло пересыхает от желания, он облизывает губы.
+1 (415) 555-0198: Подумай о человеке, который тебе нравится. Это обязательно.
Я думаю о тебе — о тебе одержим, о тебе люблю, о тебе, о тебе, о тебе, ему трудно печатать одной рукой, но он проговаривает каждое слово шепотом, с хрипом, словно говорит ей в ухо:
+1 (415) 555-0198: Оближи два пальца — средний и указательный.
Два пальчика тянутся к губам — искусанным обязательно, исцелованным обязательно, исчезают во рту, она раскрасневшаяся, испуганная, красивая до безумия, послушная — делает все, что скажет, не отвечает, значит, делает все, что скажет, хорошая, моя любимая, моя послушная, моя ласковая, моя девочка,
+1 (415) 555-0198: Приспусти штаны чуть ниже до колен, раздвинь ноги пошире, так будет удобнее.
так сможешь подобраться ближе, прижаться крепче — и ладонь сжимает крепче, он ускоряет движения, пишет дрожащими пальцами.
+1 (415) 555-0198: Теперь коснись клитора пальцами, надави, начни медленно и легко, мягко погладь вверх и вниз
и Лэйн вздрагивает, когда пальцы впервые касаются клитора, ведет легко вверх и вниз, чувствует, как сжимаются мышцы, она закрывает глаза и закусывает губу; собирает немного смазки, давит сильнее, и она мокрая, господи, какая мокрая, он погружает средний палец, растягивая, пока ладошка мучает клитор, он сейчас кончит, господи,
+1 (415) 555-0198: Не торопись. пропусти клитор между пальцами сделай так несколько раз сожми
движения замедляются, сердце колотится бешено, молотит в грудь, ладонь замирает на головке, массирует, разминает, пальцы ласкают тонкую и нежную нить уздечки. Ее колени согнуты, она зажимает клитор между пальцами, ведет вверх и вниз, раздвигает пальцами другой руки половые губы, чтобы дать себе больше доступа. Палец в ней уже на две фаланги, тесно, туго, Борис сглатывает, дышит в девичью шею громко, хрипло, влажно, член касается поясницы, я хочу тебя с такой силой, что умру, если не окажусь в тебе, Лэйн!
Палец чуть глубже, к нему — второй, ты поджимаешь от дискомфорта губы, но сейчас будет хорошо, просто
+1 (415) 555-0198: Покружи пальцами чуть ниже клитора, чтобы задевать его снизу, вверх затем покружи на самом клитор надави сильнее двигайся резче и быстрее
интенсивнее, и лицо горит, кровь пульсирует в венке на виске, он закусывает губу, движется грубо, сжимает и отпускает, и она прижимается спиной к его груди, обнаженная и доверчивая, хнычет от возбуждения, ловит ускользающий оргазм, ловит ртом воздух, Борис толкается пальцами, толчки твердые, резкие, и внутри горячо и влажно, Лэйн поворачивается к плечу, губы находят губы, стон срывается в его рот, язык мягкий упирается в зубы, и между ними жарко, от пота липко, тесно, кожа скользкая.
Борис переворачивается на живот, упирается лбом в подушку, толкается в ладонь, и простынь жестко касается нежной головки, и это больно почти, и ей тоже будет больно — совсем чуть-чуть, до сжатых зубов, а потом хо-ро-шо, до громкого вскрика с каждым толчком, Борис представляет, как Лэйн извивается под ним, как рассудок покидает глаза, как открывает рот в беззвучном крике, как он прижимается ртом к шее, упирается лбом в плечо — и кончает, резко, болезненно, глухо стонет сквозь сжатые зубы, трется членом о мокрую ткань.
Переводит дыхание, сердце колотится сильно и часто, падает на бок, и она сейчас там — в квартире, которая пахнет выпечкой, беспомощная, истощенная, его пальцы дрожат, будто он только что выпустил взлелеянное тело из рук.
+1 (415) 555-0198: Получилось?
Ответа нет, и он закрывает глаза, представляет комнату, представляет темноту в комнате, представляет ее во тьме — приглушенные всхлипы, волосы на подушке, и все в нем откликается тихой и радостной болью. Борис прижимается губами к экрану, как прижимаются ртом к иконе, ему хочется оказаться рядом, стереть слезы с лица, ощутить под пальцами жар щеки, положить ладонь на грудь и почувствовать, как замедляется сердце.
Он бы позволил плакать — столько, сколько нужно, чтобы оплакать нежное девичество, он бы остался рядом, гладил волосы, целовал в макушку или висок, успокаивал и шептал без конца: