В поисках солнца
Посвящается вдохновительнице Анне, создавшей прекрасного Алистера ❤️
Небо истекает кровью. Последний золотой луч тает в сумеречной дымке, и солнце угасает за горизонтом. Алистер стоит у окна, раздвигает тяжелые шторы, и на миг красивое лицо озаряет багряный свет. Кожа тут же вспыхивает болью. Вампир отшатывается в тень, приложив к опаленной щеке прохладную ладонь. Его судьба — наблюдать издалека, не приближаться. Не видеть, а вспоминать, как умирает нежное солнце, купаясь в кровавом свете заката. Проклят жить в вечном мраке, обречен на тьму внутри.
Алистер помнит, когда в последний раз смотрел на солнце без страха: лучи бликовали в рубине вина, поданного Бернадетт. Алистер помнит, как лед проникает в кости, как воздух слипается в легких. Это начало конца.
Ему стоило всего довериться снова, чтобы снова оказаться обманутым.
Вечером до — до той самой трагедии, — он говорил об Оливии с Леонардом и Эмилианом.
— В церкви? — спросил Леонард без осуждения.
— Какое извращенное чувство юмора, — добавил Эмилиан. Эмилиан знал, кто такая Оливия.
Все знали. Видели радость в его глазах, когда милая невеста касалась руки, и стыдливо молчали. О, Бернадетт, только ты, Бернадетт, разрушила заговор, но я не обманываюсь, в этом нет заботы. Ты подала письмо как бокал с ядом, ты хотела снова взглянуть, как я корчусь от боли, пока кровь несет отраву к сердцу. Я читал строчки, написанные Розалией, и опять лед проникал в кости, и воздух слипался в легких, а ты смотрела и счастливо улыбалась.
Проклятие сделало гневливым, проклятие и собственный гордый нрав. Розалия… Не хотела. Ее заставили. Сестра бросила в ловушку, и она осталась.
Она выбрала Алистера, и он прогнал ее.
Ее кожа до сих пор пахнет страхом. Он прилип к волосам, к запястьям и ямочкам у ключиц — там, в подвале, где развернулась трагедия, где она едва не оставила свою — и его теперь, — жизнь. Алистер смотрел в испуганные глаза, видел бледные дорожки слез на красных от злости щеках, заметил дрожь в пальцах. О, он бы убивал обидчика медленно, ломал бы по косточке за слезинку, снимал бы, поддевая лезвием, кожу кусочек за кусочек за каждый испуганный вздох. Но Розалия бросила облегченно: «Алистер», и черная ярость смыла все. Кровь вскипела мгновенно, кровь пузырилась, и он воткнул кулак насильнику в грудь.
Ее кожа до сих пор пахнет страхом, и кому за это мстить теперь? Он сам задыхается от одной только мысли, что кто-то, кроме него, коснулся ее, и кому теперь мстить за это? Сам отдал в пасть зверю, сам!
Тьма становится гуще, чернила ночи разлиты по комнате.
Алистер запускает пальцы в волосы, стонет, падая на кровать. Прячет лицо в ладонях, прячется от мира, от стыда, от вины.
Это чувство разрушает его до остова, до пылающих руин. Броситься под палящее солнце — и вечность сгорать, лишь бы только больше никогда не вспомнить удивленное, но полное надежды «Алистер».
Алистер знал женщин, знал сотни тел, горячих, податливых, извивающихся в руках подобно змеям. Они шептали имя с мольбой и восторгом, оставляли следы на спине, молили о ласке и проклинали, цепляясь за него ногтями, когда он уходил. Их тела знали его силу, сладкие губы знали его на вкус. Они любили его, из-за одного только взгляда забывали о мужьях и чести. И он принимал их любовь, пил их желание вместе с кровью, оставлял поцелуи на тонких, лебединых почти, шеях, но сам оставался пустым и холодным.
Женщины сами кидались в постель, стоило показать пальцем на простыни. Розалия вспыхнула спичкой, стоило заявить о консумации брака. Он стоял позади, его руки — всегда твердые и уверенные, — впервые дрожали, пока он пытался развязать проклятые ленты корсета, затянутые в узлы, а она дрожала от гнева. Он желал ее так сильно, что торопился повалить на кровать, порвать юбку; а она дрожала от гнева. Он дрожал от трепета, а она — милостивые боги! — дрожала от гнева! И он отступил на шаг, вытянул руки вдоль тела, прижал вспотевшие ладони к бедрам — чтобы точно не коснуться, не притронуться, не обжечь льдом теплую кожу. Он бы скорее умер, если бы мог, он бы бросился под солнце, чем сделал с ней это против воли.
Женщины сгорали в его ладонях так же быстро, как свеча в темной спальне. Они были красивы, чувственны, желанны — и всегда недостаточны. Ни одна из них не помыслила бы об обмане; ни одна из них не встретила его взгляд с вызовом, без смущения; ни одна из них не стала бы на его «Прочь» настаивать «Останусь». Ни одна из них не заставила бы пасть на колени одним лишь тем, что произнесла его имя. Удивленно, но с облегчением и надеждой.
Розалия смотрела без страсти и жадности, и это несло что-то более разрушающее. Что-то, что делало Алистера уязвимым — и одержимым. Что-то, в чем возникала страшная, мучительная потребность. Жажда. Ее тело не принадлежало ему — это он принадлежал ей. Рыболовный крючок торчит из мужской щеки, и она движением пальчика натягивает леску.
Как раньше он мог проходить мимо женщин, не запоминая лиц, как мог улыбаться в ответ на чужие признания и забывать об этом через секунду? В Розалии помнил все: аромат кожи — меда и молока, — милый румянец, ямочку в уголке губ при улыбке, упрямство в глазах. Он помнил — и это делало его слабым. Беспомощным. Смертным.
Утро стучит в ушах, сердце — если оно еще живо, — бьется в грудь больно и гулко. Алистер поднимается с кровати. Натянутая леска звенит подзывая. Нужно проверить, только посмотреть, узнать, как она, нужно увидеть, убедиться, что жива. Каждый вдох, каждый шаг рвет изнутри. Ее запах — нежный, живой, — манит так, как ни одна жертва прежде. Свечное пламя дрожит, потревоженное быстрой ходьбой, он замирает у ее двери — и та распахивается.
Она в ночной сорочке, тяжело дышит, на щеке остался милый след от подушки — ей снился кошмар и сколько еще кошмаров будет впереди! Но она выбрала остаться.
Он задыхается от ее вида, от ее запаха, от крови, что шумит в венах бурной рекой. От вида, от смущения, от взгляда, что разогнал тьму в его вековой ночи.
Произносит ласково, и это сминает его, как рука сминает цветок, и Алистер падает перед ней на колени как подкошенный. Его пальцы цепляются за тонкую ткань сорочки в страхе, что она исчезнет. Он прислоняется лицом к ее бедру, ладони ложатся под колени, горячие губы прижимаются к теплой, живой коже.
И он думает только о том, насколько он любит ее, насколько она любит его. Как это возможно, когда он живет во тьме грехов и не заслуживает ее света? Он должен сгореть, исчезнуть, провалиться во мрак, где ему и место. За прошлое — измены, жестокость и холод, за настоящее — за то, что прогнал ее, за то, что не смог простить сразу, ведь настоящая любовь терпит и милосердствует, все прощает и не держит зла.
Я хочу с ней венчаться в церкви, потому что она — свято, но сам я сгорю едва ступив на порог.
Женская узкая ладонь нерешительно касается его волос, и Алистер вздрагивает. Он поднимает взгляд, и она смотрит на него, пальцы перебирают прядки — она смотрит на него!
Утро взошло; нежные лучи мягко целуют обоих. Возлюбленный абрис подсвечивает рассветное солнце — солнце, которое он искал во тьме и на которое теперь смотрел без страха.