Напасть на след
Я ненавидела похороны — особенно минуту, когда гроб опускают в могилу. В этот момент ты прощаешься навсегда. Прощаться я ненавидела тоже.
Поэтому я пропала без объяснений. Переживания об Оскаре, смерть Ади и Сэми загнали меня в квартиру. Или что-то другое?
Пару раз я встречала курьера, остальное время просто валялась, свернувшись калачиком на несвежих простынях и уставившись в стену.
С открытого балкона несло холодом по ступням. Сырая осень уступила место глубокой и ледяной. Рассветало позже и темнело раньше. Полоска света на обоях появлялась совсем на короткое время.
Иногда я перекатывалась на спину, раскинув руки и ноги звездой, и курила, глядя в серый потолок. Обоняние привыкло к смраду от окурков в пепельнице у кровати.
Страшно хотелось выпить, и мне становилось до холодного пота противно. От одной мысли о коньяке к горлу подступала тошнота, и я на слабых ногах шаталась до ванной.
Пропущенные от Мальбонте множились каждый день. Черный «Шевроле» занимал два парковочных места у дома и обычно стоял от двух до четырех часов. Он знал этаж. Знал номер квартиры. Я закинула сигарету в рот, подожгла и отошла от окна, когда дверь «Шевроле» открылась.
Я не ждала звонка, и он не звонил.
Мы отлично понимали друг друга.
Редакция простилась с Мотыльком, Мими отправила в СМС время прощания с Ади. Я ненавидела похороны.
Полоска тени на стене превратилась в свет. Я села на кровати и осмотрелась. Легкий сумрак обрисовал абрисы сумок с собранными вещами.
Черт, почему это все так тяжело?
Я прикрыла глаза и провалилась в воспоминания о вчерашнем дне.
Вчера я поняла кое-что страшное о себе и Мальбонте.
Неделя отгула подходила к концу. Прозвенел будильник. Я так же, как и сейчас, села на кровати и осмотрелась. Легкий сумрак обрисовал абрисы разбросанных по комнате вещей. Откинула одеяло, ступни коснулись ледяного пола. Поднялась. Из-за голода дрожали колени.
Вчера мне пришлось отправить себя в душ, съесть три корки от пиццы, собрать мусор и сделать больше необходимой нормы — укладка, нюдовый макияж, необрезной аккуратный маникюр. Если бы не смерть в глазах, я сошла бы за нормальную.
Вчера я вышла на час раньше, чтобы опередить Мальбонте, и даже не ждала долго такси. Школа еще была пуста. Я обожала гулкий стук каблуков, как он отражается от стен и разносится по всему этажу. В этом есть что-то сексуальное, сильное, красивое.
Я остановилась напротив аудитории и увидела свое отражение во фрамуге двери. Щеки впали, консилер не справился с чернотой под глазами. Свежесть, дававшаяся так легко, исчезла. Повернула голову, чтобы взглянуть в окно в конце коридора. Оно закрыто, и от этого неуютно, словно меня заперли здесь. Серое небо опустилось низко, царапая пузом кроны деревьев вдалеке.
Многим помогает настроиться хлопок в ладоши, приседания, любая другая активность. Я просто представляла себя другим человеком. Это похоже на тумблер. Чей-то палец щелкает его вверх, загорается свет, и я выхожу из тени. И хотя до пары оставалось время, я натянула улыбку уже сейчас и представила, что никто не умер; что я никого не подвела; никому не разбила сердца.
Ручка поворачивается с тревожным скрипом. Первое, что я вижу, — интерактивный экран, закрывающий мою меловую доску. Мне не нужно объяснять, что все это значит. Я не тупая.
Дверь за мной открылась, и в аудиторию вошла Мисселина. Она мягко указала на место за одной из парт и села рядом. Какая-то нелепая, жалкая улыбочка появилась на моих губах, и не в моих силах ее согнать. Я смотрела под ноги, а директор гладила меня по плечу и говорила, что это всего лишь приостановление моего контракта. Суд все расставит по своим местам, и я вернусь к работе.
Я прошу время, чтобы собрать вещи. Мисселина понимающе кивает, тепло, почти по-матерински улыбается и уходит. Вряд ли она сочувствует мне. Просто наше расставание должно выглядеть достаточно нейтрально.
Если меня отправят за решетку, Мисселина ответит родителям студентов, что меня отстранили от преподавания еще до инцидента. Если я останусь на свободе, то мы простились на предусмотрительно теплой ноте, чтобы я не держала обиды и без проблем вернулась.
Но мы обе знаем, что это конец. Они пригласили другого преподавателя, а я попросила время на сбор вещей.
Впрочем, мне хватит и пары минут.
В кабинете Мисселины есть фигурки ангелов и милая хрустальная конфетница. Геральд предпочитает строгие ручки с черными чернилами, темные шторы и сдувает пылинки с чучела ворона на шкафу. Преподаватели Парадиз подсознательно делают так, чтобы рабочий класс отражал их суть. Пожалуй, как и все люди.
Поверхность моего рабочего стола пустая и безликая. В нижем ящике лежит маленькая бутылочка, которую я берегла на всякий случай. Я брезгливо поморщилась, в носу появился запах спирта и рвоты. Пожалуй, даже не стану туда заглядывать.
В верхнем ящике стола, под бумажками с каракулями, похожими на то, как дети изображают ураган, — рисунок Мальбонте. Листок подрагивает в трясущихся пальцах. Теорема синусов произвольного треугольника. Я аккуратно свернула портрет и убрала в сумку. Больше мне здесь ничего не нужно.
В этот момент дверь снова открылась. Краем глаза я увидела Мальбонте. Он подпер плечом косяк и стоял, сунув руки в карманы формы.
— Я ждал вас у дома и опоздал.
Он входит в класс. А я про себя отмечаю, как сильно все переменилось за несколько месяцев.
— Занятие ведет другой преподаватель. В другой аудитории. Беги скорее, иначе опоздаешь и туда.
Господи, какой у меня слабый голос. Я сосредоточенно перебираю тетради не поднимая глаз.
— И спасибо, что дал мне время прийти в себя.
Это прозвучало очень тихо, думаю, Мальбонте даже не услышал.
— Сделаю вид, что болен, — он оказался рядом слишком быстро. — Может, так и есть?
Грубо дернул меня за локоть, разворачивая и прижимая бедрами к столу. Я попыталась освободиться, но Мальбонте схватил за запястья и пригвоздил руки к столешнице. Острые края больно впиваются в ладонь, и я смотрю в черные глаза не отрывая взгляда, как мартышка на удава. Он старается быть мягче, но его подводит нетерпеливость.
И я понимаю, что он хотел сделать это с той встречи, когда вручил портрет. Почему я так реагировала тогда? Смущалась? Робела? Боялась? Его красивые губы двигаются, но я почти не понимаю слов. В голове шумит.
Он не похож на сверстников: еще угловатых, долговязых, нелепых, с первой мужской щетиной. У Мальбонте широкая спина и круглые плечи. Смотрит всегда серьезно, черные брови нависают над веком, делают взгляд тяжелее, весомее. Ухмылка селит ямочку на щеке, и мне хочется расцеловать четко очерченные жестокие губы. У него острые мальчишеские скулы и невинные пушистые ресницы — и это все, что выдает в нем возраст.
Я смотрю в его черные глаза, полные безумной тьмы, и пропадаю.
Его руки оставили мои запястья.
Меня загнали в квартиру не мой поступок с Оскром и не убийства друзей. Мальбонте обнимает меня в своем «Шеврале», шепчет какой-то бред про темную полосу, и это страшит больше, чем сама смерть.
Мальбонте слегка наклонился, чтобы касаться губами уха, пальцы оказались у колен и поддели юбку. Ладони скользят по бедрам, поднимая ткань. Он скучал, и это взаимно. Мне хочется придвинуться ближе, коснуться Мальбонте.
Тело ноет, требует, горит. У него ледяные руки, и этот контраст превращает мое существование в ад. Наверное, я даже думала о том, как он сделает это — без спешки, медленно, глубоко. Я слишком легко сдаюсь: без боя, после первого выстрела.
Мне достаточно просто развести ноги и расстегнуть его ширинку. Останется только сдвинуть влажную полоску белья.
Он всего лишь подросток, безрассудно бросающийся в пропасть. Молодость простит ему все.
Я взрослая, я должна, обязана остановиться.
Мои ладони упираются в его грудь, отталкивая. И Мальбонте легко отстраняется. Его глаза смеются, словно он просто проверял меня.
— Почему вы... Не отдаетесь мне? Не из-за камер, вы все равно уволены. Дело в другом, — он с вызовом отвечает на мой упрекающий взгляд, — это всего лишь гребаная школа. Покажите им, что вам плевать на них. Покажите, что вы превосходите их. Покажите, как вы насмехаетесь над ними.
Дело в другом, и я рада, что Мальбонте не стал тянуть за ниточку, раскручивая этот клубок. Он бы привел к глубокому чувству вины, пустившему корни в самую сердцевину моего нутра. У меня нет права влюбляться в него. Это бесчеловечно с моей стороны.
Я поправляю юбку, беру сумку и ухожу, на секунду задержавшись перед студентом.
— Слишком простая манипуляция, Мальбонте.
Всего лишь гребаная школа. Студенты целуются и обжимаются буквально на каждом углу.
Мне тридцать четыре года. Я думала, что никогда в жизни не стану завидовать подросткам-девчонкам, которых прижимают к стенке. Но я вспоминаю взгляд исподлобья, агрессивный поцелуй, искусанные губы и краснею, словно мне семнадцать.
Я хочу этого, я хочу этого с Мальбонте.
Но дело в другом. Не только в возрасте, не в положении — черт возьми, да позиция учитель-ученик избита и до пошлого банальна.
Мне тридцать четыре года, и я достаточно взрослая, чтобы не дать этой связи вырасти. Мне тяжело и больно, только кажется, что так правильно. Когда тяжело и больно — всегда правильно.
Увольнение — хороший повод начать понемногу исчезать из жизни Мальбонте. Но он идет за мной как маньяк, преследующий жертву. Открывает передо мной дверь и по-доброму улыбается.
Серое небо сыпало крупным и пушистым снегом. Ветер вальсирует белые хлопья, становится страшно холодно. Снежинки застревают и таяют в волосах Мальбонте, попадают на его ресницы. Я впервые в жизни жалею, что не умею рисовать, потому что мне бы очень хотелось это запечатлеть. Промедление длится всего секунду — я восхищенно смотрю на Мальбонте, он подмигивает и уходит вперед, к машине.
Я люблю, когда ему весело, когда он добрый и неискалеченный. Тогда можно с укором глядеть на свою совесть, которая жрала меня поедом двенадцать лет.
Мы сели в «Шевроле», Мальбонте привычно включает радио. Голос диктора монотонно начитывает новости, успокоенный слух ловит:
— Очередной скандал в мэрии: член совета администрации Винчесто стал обвиняемым в коррупционной схеме из-за доклада анонимного источника. Дело ведет Федеральное бюро расследований. Винчесто грозит до десяти лет тюрьмы.
Словно кто-то ударил ногой в спину и вышиб воздух из груди.
Скрипит качель. Сэми хвастается и гордо говорит, что его материал связан с отмыванием денег. Он просит обняться, а я отвечаю «Прости».
Анонимный источник — это убийца моего друга. Я должна сообщить Мими об этом.
Мальбонте крутит регулятор громкости, убавляя звук до минимума.
Я сама не замечаю, как начинаю отрывать едва отросший ноготь.
Представляю, в какой ярости сейчас Ребекка. Она постарается задействовать все связи, чтобы вытащить Винчесто. Делом занимаются полицейские федерального уровня, поэтому у нее ничего не выйдет. Я горько ухмыляюсь. Она ненавидит чувствовать себя беспомощной.
Горит красный сигнал. Снег падает на лобовое стекло, размывая пятно света от светофора.
Мальбонте паркуется на привычном месте, резко затормозив. Возле моего дома стоит одинокая фигурка в кожаных обтягивающих брюках и широкой куртке-кожанке. Мими. Она зябко пожимает плечами и опять набирает цифры на домофоне.
Этот рассерженный тон. Глупо, но где-то в глубине души я рада его ревности. Значит, он что-то чувствует ко мне. Взрослый внутри меня начинает ворчать, что это неправильно. Я бросаю «Пока» и выскакиваю из автомобиля, громко хлопнув дверью.
Снег на парковке превратился в кашу, и я едва не поскальзываюсь, так сильно тороплюсь навстречу Мими. Услышав шаги, она оборачивается. Мы мнемся друг напротив друга, и каждая не знает, с чего начать. Я показываю рукой куда-то за спину и мягко улыбаюсь:
Я и сама не понимаю, почему вру. Глаза Мими округлились, она нетерпеливо топнула ногой и, взмахнув руками, затараторила, словно ее прорвало.
— Ты сделала то, что должна была. Я не осуждаю тебя. Мне жаль Оскара, очень. Но я... — она остановилась, набираясь смелости, — он сознался во всех убийствах.
Она вдруг замолкла, прижала ладони ко лицу и выдохнула. Я наклонила голову, пытаясь заглянуть ей в глаза. Она сделала это. Я вспоминаю доску, закрытую черно-белыми фотографиями. Она повесила на Мартина все нераскрытые убийства и пропажи детей — без честного расследования, одним нажатием кнопки мыши. Мими лишила их память правосудия. Теперь никто и никогда не узнает имен их убийц.
Я убрала черный непослушный локон с ее лба, как делала всегда, и тихо проговорила — как можно равнодушнее, стараясь не выдать своего разочарования:
— Мими... Мартину же тогда было лет двадцать?..
Мими подняла на меня взгляд и посмотрела с какой-то уязвленной гордостью.
— Ты сама говорила, что были и другие дети.
— А еще говорила, что в Скайленде полицейский решает, что является правдой, — я в шоке отшатнулась и, сделав шаг назад, смерила подругу взглядом, не скрывая презрения. — Иногда мне кажется, что из честных копов здесь только Энди. И он не даст тебе этого сделать.
В голосе Мими слышны слезы. Она шагнула ко мне и показательно безразлично произнесла:
— Конечно, если об этом просит сам папа.
На волосах Мими появилась тонкая шапка из снежинок, кончик носа покраснел от холода. Она стояла, сжимая и разжимая кулаки, вперив взгляд куда-то мимо меня.
Я угадала. Черт возьми, я угадала. Мамон попросил ее об этом. Но зачем?
Удивление, глубокое разочарование, неприязнь — все это отразилось в моих глазах. Я покачала головой и просто прошла мимо подруги. Мы действительно похожи, и от этого становится еще горше.
Мими аккуратно остановила меня за локоть и вдруг прижалась губами к моим губам. Холодный поцелуй продлился всего несколько секунд. Но когда все закончилось я неосознанно потянулась к Мими. Она положила ладони мне на лицо и, коснувшись раны на лбу, убрала руки.
— Этот пластырь... Он так мил, — она сдерживала слезы, и ее губы дрожали, — прости. Я не смогла бы жить, не попробовав....
Она сжала губы, замолчав признание.
Мы должны отпустить друг друга.
Она резко разворачивается и уходит быстрым шагом.
Мотор ревет, когда машина Мальбонте подрывается с места.
Я остаюсь стоять в одиночестве. Горячие слезы согревают лицо, падают с подбородка. Облизываю соленые губы, на которых еще осталась помада Мими.
Дома первым делом ставлю чай и долго гляжу в огонь, пытаясь понять, куда катится моя жизнь. Я представляю, как кричу и в истерике кидаю чашки и тарелки в стену, как оседаю на пол, рыдая. Чайник свистит, и я вздрагиваю, выпадая из фантазий. С балкона надуло снега в квартиру, и на ковре осталось мокрое пятно.
Вечером арендодатель написала СМС, в котором неловко и даже умоляюще просила освободить квартиру к вечеру следующего дня. Она не хочет дурной славы для своих апартаментов. Она отправила мне деньги, которые я заплатила за этот месяц.
Вряд ли этого хватит, чтобы рассчитаться с автосервисом за кузовные работы «Бьюика». Парадиз рассчитается со мной еще нескоро.
Мне очень хочется как-то нагадить владелице квартиры, например, содрать обои или вколоть яйцо под обивку дивана, но я давлю в себе это желание. Вместо пакости я полночи собираю вещи, мою квартиру и прощаюсь с домом.
И вот сейчас я сижу на кровати, осматривая сумки с вещами. По правде, их немного. Спустить к такси можно и самой. Просто до конца дня нужно найти место, где я смогу остановиться, пока ищу новый дом.
Я завалилась на кровать и закрыла лицо ладонями. Щеки горели. Кажется, сама жизнь подталкивает меня к Мальбонте. Но я пообещала себе прекратить портить его жизнь.
Набираю Мими и кладу телефон рядом с лицом. Длинные гудки звучат слишком громко, оглушают. Такие долгие, протяжные и тоскливые. Может, это и к лучшему. Сбрасываю. Дино звонить не стану. Ему незачем знать о моих проблемах. Остался еще один человек. Я выбралась из кровати, накинула легкий халат и отправилась на кухню.
Перед звонком Люциферу стоило бы выпить — для храбрости. Я сморщила нос от брезгливости и закинула в рот сигарету. Стылую комнату наполнил серый дым. Рано или поздно мне нужно сделать это. Правда, рассчитывать, что меня приютят, теперь не приходится.
Сердце замирает, когда он берет трубку.
Я нарезаю круги по кухне от волнения. Пальцы дрожат. Стоит ли просить о ночлеге?
— Я рада, что ты ответил. Надеюсь, Оскар в порядке.
— В порядке? Вики, он ходит к психиатру и кричит во сне, — Люцифер начинает спокойно, но к концу срывается на злой шепот, — я же тебя просил.
Он не кричит на меня только потому, что Ости и Оскар в соседней комнате.
— Ты знаешь, зачем я это сделала.
Как было бы здорово видеть его лицо и понимать, что он чувствует. Обычно в это время он читает в кабинете. Телефон подключен к гарнитуре. Наверное, Люцифер стоит напротив стеллажа с книгами, длинные красивые пальцы остановились на книжном корешке. Мой звонок застал его врасплох.
— Черта с два, Вики, ты сделала это для себя, — вот он закрывает стеллаж, и стекло дребезжит, как и его рассерженный голос, — ты могла убить этого человека, но тебе было важно показать его миру: смотрите, это я поймала этого маньяка. Кому и что ты пытаешься доказать?
Молчу, жуя нижнюю губу изнутри. Люцифер знает меня лучше всех. Помню, как он вручал цветы на выпускном и просил не наделать ошибок. Потом он скажет: «Я же тебя просил» — совсем как сейчас.
Я застыла у окна и наблюдаю заснеженную парковку. Голос в трубке звучит издалека, приглушенно. Думаю, Люцифер сейчас тоже смотрит на снег, устлавший задний двор, — почему-то это оказывает на него медитативный эффект. Наверное, поэтому он и живет в Скайленде. Зима укрывает город снегом как погребальным саваном.
— Я знаю, что случилось 12 лет назад. Знал и ничего не сделал. Наверное, за это бог наказывает меня, — успокоительный выдох, — когда слухи о провокации поутихнут, Ости тебя простит.
Тон Люцифера спокоен и холоден, как промерзшая река.
— Тогда она в самом деле поверит, что ты едва не стала жертвой маньяка. Самое ужасное, что Ости будет стыдно за свой гнев. И когда этот момент настанет, вспомни: я знаю, что ты сделала, Вики. И больше не подходи к моей семье.
Короткие гудки, как маленькие смертоносные иголки, забрались под самую кожу. Я отбросила телефон на стол и выдохнула впервые за весь разговор. Сигарета догорела до фильтра и обожгла пальцы, я вскрикнула и, кинув окурок в раковину, прижала пораненный палец к губам.
Как полицейский, Люцифер понимает меня. Но как отец — никогда не сможет простить.
Мальбонте приехал сразу же. Мы обошлись без неловких формулировок — я попросила о возможности пожить у него пару дней, и он согласился. Представляю, каких трудов ему стоило сдержаться и не пошутить о том, что мы съезжаемся. Это не переезд, я надеюсь, что даже сумки распаковывать не стану.
Я спустилась первая, Мальбонте шел с двумя сумками следом — он закрыл квартиру и бросил ключи в почтовый ящик. Я зашла в салон «Шевроле», поставила рюкзак на пол у сидения и, кажется, попала прямиком в какое-то пятно.
— Черт, — надеюсь, ноут не промокнет, — что у тебя здесь?
Мальбонте, сидевший спереди, обернулся, чтобы посмотреть.
— А, — он махнул рукой и отвернулся, заводя машину, — поставил пакет с продуктами, натекло с мяса. Не успел достать вовремя.
Я села на пассажирское рядом и подавила улыбку. Мальбонте сделал вид, что не шутил об этом.
В машине очень уютно, и я расслабилась. С появлением снега каждое теплое местечко вдруг становится синонимом комфорта. Я поставила сумку с мелочью на колени и положила озябшие ладони на подогреваемое сиденье.
Впереди меня ждало несколько дней с Мальбонте — настоящий последний раз, если говорить моей же метафорой. Пир перед смертью. Я поежилась, вспоминая Мартина, и меня замутило.
Я подарю себе несколько счастливых дней, хотя и не заслуживаю. Мы будем готовить ужины, смотреть фильмы и спать вместе; он будет гладить меня по волосам и говорить, что я не сделала ничего ужасного.
Мальбонте выжал педаль тормоза и серьезно продолжил:
— Меня отвлек звонок Мисселины, — выкрутил руль, разворачиваясь, бросил взгляд в боковое зеркало, — я подал документы на отчисление в знак протеста против вашего увольнения.
Мальбонте управляет автомобилем так естественно, что за его движениями просто приятно наблюдать.
— Ты... что? — я бросила на него обеспокоенный взгляд, — Мальбонте, ты должен получить хорошее образование. У тебя будет жизнь.
— Без вас? — Мальбонте рассержен, — потому что у вас будет жизнь с Мими?
Я выдохнула, не зная, как объяснить, что произошло. Да и нужно ли объяснять?
— Нет. Она... Она сделала плохую вещь — повесила почти все старые нерасследованные дела на Мартина, убийцу, который... Ты понял. Даже взрослых, я думаю.
— И вы не замечаете странностей? Почему эти дела лежат нетронутыми столько лет? Что стало с землей, домами, бизнесом этих людей?
Мальчишка снова ведет меня по заранее прописанному сценарию, и этот диалог известен лишь ему. Я выучила только свои реплики.
— Наверное, оспорили наследники.
— От наследников можно избавиться. Например, убить или отправить в психиатрическую лечебницу.
Лучше бы он меня ударил. Это ощущалось бы не так больно.
Я должна сказать ему правду. Я решительно промямлила:
— Мальбонте, я... Очевидно, что если мы будем жить под одной крышей какое-то время... То...
Что я должна сказать? Что я слишком слабая и жалкая, чтобы признаться, ведь тогда он будет меня ненавидеть? А я влюблена и боюсь его презрения? Я нервно рассмеялась.
— Прости. Мне жаль, что все так случилось. Я даже пыталась проработать это с психотерапевтом.
Я замолчала. Наверное, врач не помог, потому что я не была до конца честна с ним, а алкоголь несовместим с таблетками. Даже здесь я недостаточно старалась, чтобы все исправить. Заметив, что я ушла в свои мысли, Мальбонте попытался вытянуть меня наружу:
— Но советы Фенцио не помогли, так?
Поземка ползла по замерзшим тротуарам, люди, втянув голову в плечи, чтобы спрятаться от ветра, спешили с работы домой. Где-то через десять минут мы окажемся за городом. Ладони вспотели, я вцепилась в сумку и принялась отрывать ноготь. Резкая боль в пальце отрезвляла. Кажется, выступила кровь.
— Черт, — я картинно ударила по лбу ладонью, — я забыла дома подставку от ноутбука.
Заморгал правый поворотник, Мальбонте перестроился и прижался к бордюру.
— Здесь можем повернуть направо и вернуться.
Он повернулся ко мне и посмотрел вопросительно. Милый и обходительный. В полутьме его лицо выглядит еще прекраснее и притягательнее. Он словно создан для темноты. Мягкие полутени касаются лица, красные отсветы от притормаживающих на полосе машин заостряют черты.
Я открыла дверь, и в салон ворвался фонарный свет и ледяной воздух.
— Спасибо. Я и так тебя напрягла. Лучше приготовь ужин к моему возвращению.
Мальбонте кивнул, а я выскочила из машины. Обернулась, чтобы посмотреть, как отъезжает огромный «Шевроле», помахала рукой, улыбаясь.
Вместе с автомобилем в потоке исчезла и улыбка. Я поежилась и побежала к остановке. Нужно как можно скорее добраться до участка и встретиться с Мими.
Сердце колотилось от волнения.
В современном мире можно узнать что угодно. Легко нагуглить место работы или вычислить адрес проживания, если пользуешься геотегами или заказывал доставку в компании, не самой надежной в плане безопасности данных.
Вещи из старого, офлайнового мира, происходящие по договоренности, можно узнать, если тебе о них расскажут. Например, имя врача, который принимает в частном порядке и по просьбе матери никогда не делал записей о твоих посещениях.
И я никогда не называла Мальбонте имени моего психотерапевта.