С уважением, ваша Погибель
«Я взял топор и несколько раз ударил ее обухом в темечко, затем с помощью лезвия отделил голову от тела, сначала она визжала, как поросенок, затем — хрипела. Я рад, что разделался с этой жирной свиньей»
«Совершил насильственные действия с помощью топора»
«Действовал в состоянии аффекта»
Бред. Строчка за строчкой — мои глаза пробирались выше, к первому сообщению.
«с этой жирной свиньей. Я поступил с ней так же, как поступили бы со мной Билл и Джейк, если бы я оставался той же жирной сукой. Такой же обрюзгшей, как моя жена. Мне пришлось допиливать шею ножом для хлеба, так как топор увязал в жире, как трость в болоте».
Я прикусила нижнюю губу изнутри, вспоминая, почему получила на почту эти странные сообщения. Ах да. Я же сама об этом просила.
Утро понедельника. Я бегу по пустому ярко освещенному коридору, крепко прижимая тонкий ноутбук к груди левой рукой. В правой — обжигает пальцы стаканчик кофе и уже истлевшая сигарета. Пара началась полчаса назад. Гулко звучат неудобные каблуки, которые я напялила по глупости первого впечатления. Я останавливаюсь у ближайшего диванчика, ставлю стакан и кидаю окурок в кофе.
Надеюсь, мастер чистоты просто смахнет стакан в мусор, а не устроит скандал из-за того, что кто-то посмел курить в здании. Иначе меня уволят. Здесь очень строгие порядки. Отследить виновника по камерам легче легкого.
Ветер с шумом распахивает окно в конце коридора, и я испуганно поворачиваю голову на звук. В неуютном квадрате клубятся низкие серые облака. Будет дождь. Скайленд — небесная земля. Городок, окруженный мокрыми горами, склоны которых обросли дождевыми лесами. Даже отсюда я могу видеть длинные, как спички, стволы и увесистые темные шапки крон. Они качаются, царапают смурное пузатое небо.
Солнечных дней не было уже несколько месяцев. Я отворачиваюсь.
В фрамуге двери на меня смотрит мое отражение. Идеальная укладка, натуральный макияж (спасибо консилеру, который перекрыл безобразную черноту под глазами), пухлые, словно поцелованные губы. Отражение тут же запотевает.
Боже, от меня разит смертью и похмельем. Я причмокнула, пытаясь избавиться от сухости во рту. Надеюсь, никому из студентов не придет в голову приближаться ко мне ближе чем на метр.
Ручка поворачивается с тревожным скрипом. Хорошо. Я настроилась. Пары сегодня до вечера — день начался паршиво, и наверняка паршиво и закончится. Но встречу я его достойно.
Студенты называют меня мисс. Юные, получившие настоящий, взрослый, паспорт года два или три назад. Они радостно улыбаются — для многих студентов сбылась мечта.
Поступить в бизнес-школу Парадиз считается большим успехом. Место здесь можно купить или невероятным умом, или такими деньгами, что суммы хватит на небольшой домик с бассейном под калифорнийским солнышком. Ученики любого колледжа штата завистливо поджимают губы, увидев студента в черно-белой форме с крылатым логотипом нашей школы — такой ребенок либо очень богат, либо очень одарен.
Фанатичная строгость отбора касается и преподавателей. Они выбирают только практиков с большим стажем. Никаких вредных привычек. Маниакально аккуратный внешний вид.
Я держусь здесь на честном слове.
Это вводная лекция. В аудитории наступает тишина, как только острый мысок моей туфли переступает порог. Я направляюсь к окну, на ходу небрежно кладу ноутбук на преподавательский стол. Приоткрываю окно. Свежий воздух приятно касается лица, и я выдыхаю.
День в разгаре, но в висках пульсирует ночь, проведенная в баре с Мими. Тяжелая ночь, полная страшных обсуждений. Во сне я видела серые косточки с обветренными кусочками темного мяса. Такие маленькие…
Ветер прогоняет наваждение. На парковке замечаю свой 60-летний «Бьюик» — возле задней двери, рядом с шильдиком Electra 225, стерта краска. Я раздосадованно поджимаю губы и стыдливо прикрываю глаза. Я снова села за руль пьяной и где-то подтерла столб. Прости, старичок.
Встаю перед студентами, прямая, как палка, и лучезарная, как голливудская киноактриса.
За пределами школы — я всего лишь красный ободок, оставшийся от стакана с коньяком; я пятно кетчупа на майке-алкоголичке; я камень, нет, скала, придавившая собственное сердце.
Но в стенах школы я играю в спикера: энергичного, говорливого, заряжающего. Я лучик солнца на лице студента; я искра, с которой начинается любовь к предмету. Я сияю, как звезда на ковровой дорожке.
Напрочь сгнившая изнутри, но до блеска начищенная пустая железная банка.
Сейчас моя игра в разгаре, и даже похмелье не мешает мне выиграть этот Оскар: говорю бодро, искусственно улыбаюсь, как кукла Барби, прохаживаюсь по аудитории. Иногда подхожу к доске и вывожу основные тезисы.
Черт, я забыла скинуть презентацию на ноутбук, и он оказался бесполезен.
Профайлинг — это не про считывание людей и их эмоций.
Студенты слушают внимательно и важно кивают. Я знаю, им кажется, что профайлинг — это истории вроде «скосил взгляд налево, значит, соврал». Многие из этих ребят завалят экзамен.
Время лекции просто бежит, как молоко из дырявой бутылки. Мел скрипит о доску.
Храни боже Мисселину, директора, за аутентичные классы под старину. От этого всего настоящий вайб старой школы. Просто не перевариваю интерактивные доски и никогда не пользуюсь ими на своих занятиях.
Порыв ветра ударяет дверцу окна о стену, на подоконнике показываются объемные капли. Загремело так, что заиграла сигнализация чьего-то автомобиля. Я замираю на секунду, ожидая молнию, и продолжаю.
Профайлинг — это совокупность психологических методик, которая позволяет составить портрет человека; определить его намерения; спогнозировать его возможные действия.
Слышу, с какой скоростью студенты печатают слова, которые я произношу.
Профайлинг — это помощник управляющего. Собирается ли партнер вас кинуть? Что он по-настоящему думает об этой сделке?
Здесь я должна поделиться своими кейсами, но, боюсь, у большинства студентов просто не хватит моральных сил их выслушать.
— Почему тогда профайлинг не используется для поимки преступников?
Мел застывает над белой строчкой, а сердце почему-то болезненно сжимается. Вот это резонанс. Не давая себе опомниться, я решительно оборачиваюсь, улыбка едва не превращается в ухмылку. Я не видела, кто задал вопрос, и глаза инстинктивно ищут спрашивающего.
— Хороший вопрос, — моим позитивом можно заряжать аниматоров в Диснейленде. — На самом деле, применяется. Например, в ФБР есть особый отдел, который занимается изучением поведения преступников. В местной полиции, конечно, такого нет.
В зале раздаются смешки — ни у кого нет высоких ожиданий насчет полицейского участка Скайленда. Я радуюсь, что лекция идет как надо. Они заинтересованы и вовлечены. Лучезарная улыбка.
Меня перебивает один из студентов. Почему-то я обращаю внимание на его черные, как глубокая ночь, глаза. В моменте они мне о чем-то напоминают. О чем-то, что я похоронила больше десяти лет назад. Похоронила и щедро посыпала солью, чтобы на могиле ничего не выросло.
Но черт, оно все равно проросло, и пустило ядовитые корни в самое сердце.
И без того измученный коньяком желудок сжался и упал куда-то в ноги.
— Профилирование — дитя инквизиции. Они среди первых описали признаки, по которым можно найти ведьм, — родинки на теле, кошки как домашнее животное. Найти ведьм — и сжечь.
Я все еще тупо улыбаюсь, сжимая зубы до скрипа. Наконец, до меня доходит, что он говорит. Я живо вовлекаюсь в беседу.
— Вы правы! В 1963 году выходит статья «Угроза убийства». Ее автор — судебный психиатр Джон Маршалл Макдональд, — о, об этом я могу болтать бесконечно. Я резво подскакиваю к доске и рисую треугольник, — он приводит результаты исследования 100 пациентов. Согласно статье, большинство преступников, в частности серийных, в детстве отличались энурезом, любовью к мучению и убийству животных, поджогам. Кто-то из вас писался в детстве?
Раздается смех. Мне становится легче. В центре треугольника нарисован нож, в углах появляются надписи: «зоосадим», «энурез», «пиромания». Конечно, треугольник — неверное толкование триады, но так проще запомнить.
— Хорошо, я расскажу о себе. — Снова смех. — Нет, я не писалась… Хотя, может, и писалась, но не помню — неважно. Я просто обожаю смотреть на огонь.
Сделав «шокирующее» признание, я прикладываю ладонь чуть ниже шеи, драматично прикрываю глаза и продолжаю.
— О, огонь — это моя страсть. Бесконечно можно смотреть на три вещи — и одна из них огонь, верно? Кто может меня судить? Но разве делает это меня серийным убийцей?
Нестройное «Нет» хором. Я продолжаю спокойнее.
— Ребенок до смерти мучает котенка, затем — вырастает, проходит курс психотерапии и вспоминает детство, как самый травматичный период в своей жизни, — я бегло бросаю взгляд на часы. Кажется, пора заканчивать занятие. — Не все убийцы начинали с животных, равно как и те, кто мучил питомцев, не переходил на людей. Профилирование стигматизирует и создает предпосылки для дальнейшей дискриминации.
Парень не унимается. Мой спектакль едва ли его впечатлил. Он сидит с сосредоточенным лицом и не сводит с меня изучающего взгляда.
— Но разве все не идет из детства?
Я понимаю, что он имеет в виду под словом «все».
— Не всегда. Хорошо, — я хлопаю в ладоши, чтобы привлечь внимание. Пара закончена. — Домашнее задание. Вижу вашу заинтересованность криминалистикой. Давайте так: я опишу ситуацию, а вы напишите, что думаете о мотиве преступления. Правильно или нет — я не буду оценивать. Давайте будем честны, его и нельзя выполнить правильно.
Я подмигиваю девушке с первого ряда. И не могу понять испуга в ее взгляде.
— Во-первых, потому что вводных для полноценного решения задачки критически маловато, но крючок я все же оставлю. Во-вторых, бизнес-профайлинг и криминалистическое профилирование — это разные истории. В-третьих, и о том, и о другом вы знаете ровным счетом ничего.
— Вы находите труп — молодая женщина, со степенью ожирения, без головы. Убийца — ее муж, фермер. Он разводит коней, коров — всякую живность. Орудие убийства — топор, которым мужчина забивает свиней.
Раздаются вздохи отвращения и шока. Девушка с первого ряда поднимает руку и, склонив голову, почти шепчет:
— Можно ли не выполнять задание? Для меня это слишком.
Господи. Мои глаза округлились от ужаса. Я забыла, что они еще дети.
— Конечно, — я стараюсь держать лицо, — прошу прощения. Я забылась и могла слегка перейти черту в обсуждении такой острой и, пожалуй, несколько табуированной темы.
Кажется, у меня подкосились колени. Пришлось опереться на стол. Этот день паршивый от начала и до конца. Выдаю что-то вроде улыбки. Получается криво, будто я пожевала тухлого мяса.
— Я никогда не работала в полиции.
Ложь дается мне просто. Это у меня от мамы.
По дороге домой заезжаю на парковку супермаркета и долго стою, пялясь на вход. Утром на похмельную голову я обещала себе больше не покупать выпивку. Но день правда был паршивый. Я вспомнила черные глаза того студента… Я не видела в них зрачка.
Я уперлась головой в руль и несколько раз небольно ударилась лбом. Возможно, именно сегодня не лучший момент бросать пить. Откинулась назад, пальцы нервно стучали по кожаному ободку. Сегодня последний раз. Клянусь.
Блять. Мне правда пора завязывать.
Кассир, худощавый и лысеющий мужчина лет пятидесяти, с какой-то понимающей тоской взглянул на две бутылки коньяка, медленно подъезжающие к нему по ленте. Я нетерпеливо переминаюсь с ноги на ногу. Стекающие с меня капли дождя превратились в грязную лужицу на полу.
— Еще сигарет, — я затолкала бутылки в сумку. Пищит сканер штрих-кода. Я прикладываю карту.
— Может, пакет? Поднимите над головой, чтобы до машины добежать, — мужчина протягивает мне фирменный пакет супермаркета. Вряд ли он поможет мне остаться сухой, но я благодарно улыбаюсь.
Мартин Йор — я успела запомнить имя. Мы виделись практически каждый день здесь, у этой кассы, и относились друг к другу почти по-соседски. Я покупала сладкую газировку, чтобы сбить похмелье, и Мартин комментировал: «Мой сын любит такую, вкусная». Или я брала замороженные котлеты, и Мартин качал головой: «Моя жена, Анжела, их не очень хвалит, возьмите другие». Так завязались наши добрососедские отношения. Хотя мы, возможно, жили в разных районах города.
В висках перестает стучать, только когда я добираюсь домой и наливаю себе коньяка.
Пожалуй, стоит подлить еще. Я откупориваю вторую бутылку. На стекле отражается экран ноутбука с домашним заданием от студентов. Совсем стемнело. Дождь, зарядивший днем, все еще стучал по окнам.
Я прислушалась. В глубине квартиры жужжал телевизор. Поднялась, шатаясь, и едва не упала. Кажется, я уже поднабралась. Выползла из кабинета и пошла на звук новостного выпуска, медленно огибая темный силуэт дивана.
С яркого экрана на меня смотрел Винчесто — член Совета администрации, в следующем месяце отправляющийся к губернатору штата. Я усмехнулась. Интересно, кто-то передаст губернатору нож в его прекрасную коллекцию?
Работает интернет-приемная, Винчесто готов принять обращающихся лично. Он поворачивает голову и смотрит прямо в камеру, словно в глаза. Почему-то он редко улыбается, а если и делает это, то как-то по недоброму, демонически, и я думаю, что мало кто захочет прийти к нему на личный прием.
Я со злостью вдавила кнопку выключения на пульте. Я ненавидела Винчесто. Он отобрал у меня семью.
Тишина. Такая густая, что ее можно ложкой есть. Зал погрузился в приятную тьму, которую тревожили редкие всполохи молний. Голова кружилась, но сознание еще цеплялось за дела. Пять минут назад я ведь занималась чем-то важным.
Ах да. Домашние задания. Студенты. Я вернулась в кабинет и почти упала в кресло. Черные глаза того мальчика снова появились в воспоминании. Я знала, что письмо, которое понравилось мне больше всего, от него. Он нашел ключик к решению — топор для забивания свиней.
Фермера буллили из-за ожирения, он возненавидел эту черту в себе. Со временем оплывшая после родов жена перестала для него быть человеком — в прямом смысле. Он думал о ней как о свинье или куске сала. Он думал о ней как о себе, он видел в ней себя — и теперь смотрел глазами своих мучителей.
Этот мальчик единственный приблизился к преступнику, хотя задачка и само решение были серьезно упрощены. Он заглянул чуть дальше и показал мотив эмпатически.
Взглянуть на имейл отправителя было одновременно интересно и страшно. Возможно, потому что уже знала ответ. Эти черные глаза не давали мне покоя уже много лет.
По совету психотерапевта я писала письма, высказывалась стулу, представляла наихудший вариант развития событий. Честно говоря, какие-то так себе практики, потому что вот она я — крепко сжимающая горло бутылки, со страхом уставившаяся в монитор, готовая лезть на стену.
А вдруг это ошибка? Я принялась считать.
Десять… Так. Нет. Ему было шесть, мне — двадцать два. Сейчас мне тридцать четыре, значит, ему сейчас… Черт.
Это произошло двенадцать лет назад. Ему сейчас восемнадцать. Парадиз принимает студентов с восемнадцати лет.
Я рассмеялась, выступили непрошеные слезы. Столько лет я представляла эту встречу. Что же я натворила тогда? Знает ли он об этом? А если знает, то сможет ли когда-нибудь простить? А я сама? Смогу ли я когда-нибудь простить себя?
Этот нарыв настолько болел, что я надеялась его не касаться. И каждую ночь на протяжении этих двенадцати лет, ложась спать, я мечтала, что он переедет жить в другой штат, в другой конец страны.
В конце концов, это казалось разумным — никогда больше не возвращаться в Скайленд. Я бы не вернулась. Я бы собрала чемоданы, подхватила под руку подружку (в моих мечтах он был здоров, и у него все сложилось) и умчала бы на край света.
Никто бы на его месте не вернулся. Разве ему самому не больно касаться этого нарыва?
Я поднесла бутылку ко рту и сделала несколько крепких глотков подряд. Может быть, мне всего лишь показалось?
У того мальчика тоже были черные глаза. Такие большие, даже огромные. Я смотрела в них и не видела в них зрачков. Хотя, наверное, это уже из-за лекарства, которое они дали ему?
Нет-нет-нет. Я не собираюсь возвращаться в тот день спустя двенадцать лет.
Мой психотерапевт советовал не мешать антидепрессанты с алкоголем, поэтому я выбрала коньяк. Вместо того чтобы копаться в этом гнойнике, я медленно заливала его спиртом, надеясь, что пройдет как-нибудь само. А если не пройдет, то он переедет в другой город и я закрою пластырем нарыв. Если рану не трогать, то она и не болит.
Если я сейчас позвоню психотерапевту, это значит, что я проиграла. Нужно как-то учиться жить. Даже бок о бок с ним. Рано или поздно он вернется.
Дождь усиливался и долбил в окно барабанной дробью.
Я громко выдохнула и придвинула ноутбук ближе. Пальцы быстро-быстро касались тачпада, перелистывая кровавые подробности письма.