Веретено
специально для канала партия вами довольна
📺 зарисовка к эдиту
Я знаю, как звучит судьба. Шорох стальной нити — она тянется с веретена, тянется сквозь годы, столетия, сквозь мои и ее годы. Каждая встреча с ней начинается с этого звука — холодный металлический лязг затвора перед выстрелом, и стальная нить срывается с катушки.
Она упирается коленом в диван между моих ног — интимно и хорошо, и я вкладываю пистолет в узкие ладошки. Не знаешь, куда целиться? Я подскажу — направляю в грудь. Затвор лязгает холодно, нить связывает наши сердца.
В этой жизни и любой другой: мы принадлежим друг другу, и моя жизнь — эта и любая другая, — прячется в маленьких тонких пальцах. Она сжимает кулачок и стирает меня навсегда. Нужна помощь? Да, нет, может быть?
Глаза, круглые от ужаса, смотрят на пистолет с опаской, будто на веретено, о которое ей предсказано уколоться и уснуть вечным сном. Сказки. Мы не живем в сказке — мы живем в кошмаре, и я говорил, что дам тебе еще две попытки. Теперь осталась одна. Последняя. Стреляй. Я вернусь и найду тебя в следующей жизни.
Она отбрасывает оружие и глядит на ладони как на ожог.
Я храню дистанцию, хотя она и сводит меня с ума; я превратил Кирана и Люка в нянек, Мефисто — в мобильную камеру. Она позволяет приблизиться: за дерзкими словами скрывается робкая осторожность, с которой она тянется ко мне.
Однажды она засыпает, положив голову мне на плечо, и я перестаю дышать. Сердце останавливается — я умираю давно и медленно, понемногу, чтобы в конце меня осталось лишь добить, как добивают подранков.
Я позволяю ей столько, сколько не позволил бы никому и никогда. Потому что наша — общая, моя+ее, — жизнь слишком коротка, чтобы не баловать ее, слишком коротка, чтобы не любить.
На ужинах она волком глядит на нож и откладывает вилку как можно дальше, смешно ест руками. Баловство. Пьет вино из пластикового стакана — говорит, так вкуснее. Хлеб размалывает руками, никогда не берет нож для масла.
Прячет ножницы под диванную подушку, меняет лезвия в ванной на электробритву. Ключи в кармане куртки — без брелока, чтобы без острых углов, которыми можно зацепиться за мою жизнь.
Помнит? Вина во взгляде мешается с извинениями. Может быть, видела во сне. Значит, еще поживем, полюбим: теперь никаких каблуков — только кеды: даже обувь, оказывается, может быть опасна, на каблуках легко запнуться о смерть.
В моем доме полно оружия, и она обходит оружейные стороной, будто тень дула у сердца может призвать судьбу. На праздниках сторонится фейерверков, тянет в сторону от салюта. Она избегает даже шнурков — точно в этой мелочи таится моя погибель. Она учится жить без холодного лязга затвора, я учусь любить не умирая.
… или хотя бы умирать не так заметно.
Сколько раз я рождался и умирал? Ее пальцы разы считают — она помнит. Она знает.
Я вижу маленькую фигурку издали, она сжимает в руке пистолет так крепко, что костяшки белеют. Я — ее задание. И я готов.
Холодный металлический лязг затвора рвет до крови слух. Делаю шаг и вижу стальную нить, раскрученное веретено, нить затягивается в петлю на шее, избежать предсказанного не суждено, не изменить начертанного.
— Что ж, — мой голос звучит тише, чем я рассчитывал, — сделай это, котенок. Покажи когти.
Я уже почти чувствую удар, горячую боль, сменяющуюся льдом и мглой. Но она медлит.
— Да, как во всех мирах. Я помню. Я убивала тебя, — она медленно поднимает оружие, — но в этом мире, Сайлус, ты будешь жить.
Мои глаза широко открыты, прожигают красным, она ставит дуло к голове.
— Две попытки, — она улыбается жутко, — теперь осталась одна. Последняя.
Я кидаюсь вперед, но пуля опережает, пуля касается нежной кожи, в висок упираясь, — и упрямо летит сквозь кость; реальность взрывается выстрелом, рвется стальная нить, вырывает кусками сердце, и тишина после оглушает сильнее взрыва.
Все становится кристально ясным: и еда руками, и пластиковый стакан, и пустые ножны. Она планировала давно, она давно поняла, как расковать, как распутать, как отрезать; берегла шанс до последнего, чтобы не уйти слишком рано, чтобы пожить, полюбить, не оставить меня одного.
Теперь моя смерть никогда не будет возможна; я закрываю лицо руками, я плачу, как не плакал даже ребенком, ее мысли теперь пустые, мои — полные слез, звуком выстрела, которого я не хотел бы слышать.
Я ложусь рядом, и я готов умереть следом, я без памяти, я без сердца — время осядет на плечи, то самое, которое якобы лечит, и нет больше петли, шороха стальной нити, все умерло с ней давно —