Пленники
Я забыла о том, что находится за стенами дома. Реальность в моменте уместилась на двуспальной кровати. Иногда Мальбонте возвращался поздно ночью, когда я уже спала. Он касался холодными губами мочки уха и жарко шептал:
— Пожалуйста, проснитесь, — мурашки бегут с шеи к лопаткам, — я очень хочу вас. Очень...
Он еще что-то шепчет, пока мы целуемся. Мальбонте умоляет — не о близости, он умоляет отдаться с той же страстью, что и каждую ночь. Я раздеваю его, а он старается прижать меня как можно ближе к себе.
У него ледяные ладони и снег в волосах — он так торопится в постель, что снежинки не успевают таять.
Мальбонте любит, когда я сверху. Он сжимает мои бедра до синяков, и я обожаю эту боль. Сквозь приоткрытые ресницы вижу, как Мальбонте смотрит на мое лицо — восторженно и почти влюбленно. Ему нравится видеть, как я кончаю. Я падаю на кровать без сил, и Мальбонте ложится на меня. Обычно он нежен и нетороплив. И так сладко стонет, когда входит глубже.
Думать о том, откуда он возвращается, не хотелось вовсе. Была ли кровь на руках, которыми он меня ласкал?
Сложно только перейти черту. Когда ты уже за ней — легко все.
С первой ночи, которую мы провели вместе, я не жила — я просто ждала поворота ключа.
Однажды Мальбонте не было весь день. Голод становился острее, я подходила к двери и пыталась повернуть ручку, но та не поддавалась. Бутылка с водой опустела, и мне пришлось пить из-под крана в ванной. Стрелки часов назло замедлились.
Я вдруг вспомнила, что я, вообще-то, в плену. Наверное, если Мальбонте убьют, я смогу выбраться через окно: будет больше времени помаячить у ворот, чтобы меня заметили соседи.
Еще можно попытаться выломать замок. Мне очень понравилась эта идея: я принялась искать какой-нибудь железный лом, которого, конечно, в спальне нет. Но руки заняты, и время идет быстрее.
Я действовала механически, не думая о свободе на самом деле. По-настоящему я хотела только одного: оставаться в нашей клетке, в безопасном от страшных мыслей месте. Вскоре смерть Мальбонте вытеснила из головы мечты о побеге, и к вечеру я накрутила себя настолько, что буквально выжигала взглядом проклятую ручку.
Я сидела на середине кровати, прижав ноги в груди и положив подбородок на колени.
Это все защитная реакция мозга. Бывали случаи, когда заложники кидались под пули, чтобы защитить своих мучителей.
Синдром — это совокупность симптомов, характеризующих болезнь.
Синий сумрак пожрал комнату и прошел. Следом незаметно пришла тьма — осталась только оранжевая точка в замочной скважине.
И когда она погасла, я кинулась к двери так быстро, что едва не упала, запутавшись в тонком одеяле. Мальбонте — холодный, взъерошенный — вошел и сразу попал в мои объятья.
И неожиданно ошарашенно, почти испуганно отстранился. Это отдает странным больным уколом где-то в груди.
Я должна была хотеть его смерти. Но я ждала. Я боялась за него.
— Ничего, — я пожимаю плечами, стараясь сделать это как можно равнодушнее, — ничего.
Хотя он приходил каждую ночь, хотя он торопился прийти каждую ночь — могла ли я рассчитывать на взаимность? Понимал ли он свои чувства, боялся ли полюбить?
Где-то на подкорке призрак Сэми разочарованно покачал головой. Грань между чувствами и патологией оказалась очень тонкой.
Он показывает бумажный пакет с логотипом KFC. Я выдавливаю слабое «Спасибо». Я ненавижу себя за переживания о нем.
Если бы я могла, я бы вырвала свое сердце и сожгла.
Мальбонте, казалось, не заметил моих метаний. Мы едим прямо на кровати, позже о принесет мой ноутбук и флешкарту с фильмами. Мы выберем романтичную комедию и уснем, обнявшись, под глупые реплики главных героев о любви.
Иногда после секса он выводил меня на улицу. Я нарочно говорю «выводил», потому что так выводят собак на выгул и заключенных на прогулку. Мальбонте садился на нижнюю ступень крыльца и сидел, поигрывая ножом, не сводя с меня взгляда, значение которого я не в силах разгадать.
Я обожала эти морозные, колючие ночи. Такого не встретишь в городе, где большинство углов освещены фонарями, окнами домов и фарами машин. Здесь круг белого света под лампочкой над крыльцом, а за ним — мгла, по-сказочному страшная, таящая в себе чудовищ.
Нос быстро краснел от холода, приходилось переминаться с ноги на ногу, стоять, пританцовывая. Пушистые сосновые ветви качались под тяжестью снега, деревья чернели на фоне глубокого синего неба, свежий воздух выстуживал легкие, где-то на конце улицы глухо лаяла крупная собака. Я стояла, задрав голову, дыхание превращалось в облако. Надо мной плыли звезды — четкие, яркие брызги. Такими они бывают только зимой. Ледяные осколки, застрявшие в небесах.
Мальбонте встает и протягивает мне руку.
Дом — четыре безопасных стены, которые отрезали мир от меня. Я не считала дни и поэтому не знала, как долго нахожусь в изоляции. Но я догадывалась, что дата свидания близится, а за ней — и время суда. И Мальбонте придется вывести меня на улицу.
Вопрос только в том, мог ли он довериться настолько, чтобы оставить меня одну.
Я сбегу? Я расскажу, что нахожусь в плену? Я кинусь в ноги полицейскому?
Мы оба задавались этими вопросами, пока я одевалась.
До назначенного Дино времени оставалось часа три — достаточно, чтобы доехать до города. Мальбонте расслабленно лежал на кровати и, судя по движениям, листал ленту. Заметив, что я осталась без верха, подполз к краю кровати и сел так, что я оказалась в его объятьях. Прижался грудью к моей голой спине и провел подушечками больших пальцев по плечам.
— Человеческое тело удивительно, — он знает, как я реагирую на его приглушенный голос, — тело одной сводит с ума, когда тело другой вызывает лишь скуку.
Наклоняю голову, открывая шею мягким, нежным поцелуям, перекладываю волосы на плечо и прикрываю грудь. Я напоминаю Мальбонте его же слова.
— Тело — просто кучка костей и мяса.
Он ухмыляется — я не вижу этого, но знаю.
— В таком случае вы очень манящая куча костей.
Я надеваю лиф, и Мальбонте снова целует мое плечо, помогая с застежкой.
Мы оба заврались. Он использует ложь, чтобы мной управлять, и у него отлично получается. Я приложила ладони к глазам и слегка надавила, потирая. Под веками заплясали разноцветные круги. Выдохнула, встала. Надевая свитер, бросила как бы между делом:
— Ты задушил ее. Это случилось...
— Конечно нет. Вы как полицейский должны понимать, сколько сил нужно, чтобы задушить человека.
Мальбонте откинулся назад, упираясь на вытянутые руки. Мы помолчали. Я стала надевать чулки, и его взгляд следовал за скользящим движением рук. Он спокойно рассказывал:
— Она сидела на кровати и плакала. Последнее время она плакала без остановки. Я снял ремень с брюк, подошел сзади, — тон такой, словно он говорил о хорошем завтраке, — надел ей ремень на шею, перекинул через перекладину в спинке кровати и стал тянуть. Пришлось упираться ногой, чтобы все получилось. Я сломал ей шею.
Проклятое воображение живо представило красивые пальцы, расслабляющие пряжку ремня, широкую полоску кожи, скользящую по бедру и выпадающую из шлевок. То, как бегут по напряженным запястьям вены, как сжаты от усердия губы. Как хрипит Лора, вцепившись в удавку обеими руками, как яростно она сучит ногами, сминая постель.
— Мими говорила, что она умерла от механической асфиксии.
Мальбонте наклонился вперед, как борзая, почуявшая дичь.
— Вы много говорили с Мими обо мне?
Я пропустила вопрос мимо ушей. Удовольствия говорить о ней я не доставлю. Тем более тому, кто сравнивает себя с графом Монте-Кристо, но запросто расправляется с невинной девушкой. Я застыла посреди комнаты с чулком в руке. Наверное, наивное «почему» отразилось на моем лице. Мальбонте вдруг погрустнел и продолжил:
— У Лоры была сильная депрессия. В конце она умоляла меня сделать это. Я не хотел вредить непричастным.
Он лжет как ребенок, и я знаю это. Всего на секунду его печальная улыбка становится смешливой. Словно подросток, которого застукали с сигаретой: «Мне просто дали подержать». Он знает, что отчаянно хочу поверить в его милосердие.
— Ты тренировался на Лоре. Лгал, манипулировал, влюбил в себя. И потом убил.
Мальбонте вдруг стал серьезным. Он поднялся и заставил сесть у туалетного столика, слегка толкнув в плечо. Забрал чулок и сел передо мной.
— Я хотел проверить, на что способен. Эта жертва стала частью моего... освобождения, если так выразиться.
Он подоткнул чулок, и я вложила ступню в его ладонь. Мальбонте коснулся губами коленки.
— Я добьюсь своего любой ценой, — черный капрон следовал за его руками и приятно обтягивал кожу. — Но я говорю правду, если это как-то сгладит ваше впечатление обо мне: она полюбила меня с такой силой, что была готова умереть от моей руки.
Силиконовая резинка чулка холодила бедро. Впечатление. Реальность обрушилась на меня как лавина. Человек, которого я полюбила, готов убивать — и делает это самым жестоким, бесчеловечным методом.
Человек, которого я полюбила, — из тех, кого я всегда презирала.
Я смотрела в стену за Мальбонте. Наверное, когда он представлялся добрым, милым мальчиком, я изо всех сил старалась не влюбиться, потому что такой кары он не заслужил. И теперь, когда узнала его, когда увидела и светлую, и темную стороны, то вдруг полюбила его еще сильнее, чем могла бы — потому что ситуация и так хуже некуда. Еще одну проблему никто и не заметит.
— Вряд ли кто-то еще полюбит меня столь же сильно.
— Вряд ли ты сам кого-то полюбишь.
Незнакомая эмоция промелькнула на лице Мальбонте, как тень. Я выдернула юбку из его рук. Он дырявил меня взглядом и сжимал зубы так, что выступили играющие скулы.
Ведь я могу убежать. Могу рассказать. Могу кинуться под ноги полицейскому.
Мальбонте колебался всего секунду и вдруг — улыбнулся, перебарывая себя, подошел вплотную и, заглядывая в глаза, вкрадчиво произнес:
— Что значит одна смерть по сравнению с тем, что я остановлю этот кровавый конвейер? Я не единственный, кто пострадал от Шепфа. И я вернулся, чтобы такого больше не повторилось — ни с кем. И вы поможете мне, чтобы избавиться от чувства вины.
От досады я закусила нижнюю губу.
Мне снова двадцать два, и Ребекка елейным голосом объясняет, что и почему я должна сделать. Я готова угождать, заранее зная, что Ребекка обращается ко мне, только когда ей что-то нужно. Она выгодополучатель, а не заботливая мать.
Но так хочется верить в добрые чувства ко мне.
Вина сжирала душу, и я так устала себя ненавидеть. Я подняла на Мальбонте изможденный взгляд.
— Зачем мы встречаемся с Дино?
Мальбонте чмокнул меня в щеку и взял за руку.
— Потому что мы должны вести нормальную жизнь, иначе люди подумают, что мы маньяки.
Я хочу оставаться дома. Как я смогу смотреть Дино в глаза? Чем ближе виднелся город в окне, тем ближе подступала истерика.
День казался серым. И небо, и огромные сосны, и блестящий от влаги асфальт, и грязный снег на обочине — я везде видела лишь серость. Тихо и медленно падали, дрожа в воздухе, крупные и пушистые серые снежинки, серый горизонт размывался там, где серое снежное поле сливалось с серыми облаками. Только светофоры впереди горели красным.
Я сидела, всю дорогу уставившись в окно, прислонив лоб к стеклу. Мальбонте иногда бросал на меня обеспокоенные взгляды и пытался разговорить, спрашивая всякие глупости. Это вернуло меня во времена, когда все еще живы и когда я стояла над Мальбонте, а не он надо мной. Я кисло улыбнулась на вопрос, который даже не расслышала.
Дино назначил встречу в милом семейном ресторанчике восточной кухни. Потертые красные диванчики, треньканье какого-то струнного китайского инструмента, японские оранжевые фонари под потолком, желтый приглушенный свет и официантки в кимоно — но маленькому городу простительно такое заигрывание с чужой культурой.
Раньше я мечтала, как покину Скайленд. Сейчас я не могу покинуть даже дом.
Мы сели так, что я оказалась прижатой стеной с одной стороны и Мальбонте с другой. Он помог снять мне свою же куртку — я так и ходила в ней с той самой ночи. Устроился рядом, стряхнув снег с волос, протянул Дино руку через стол. Я неловко представила их и словно осунулась, стараясь казаться как можно меньше.
Его девушкой оказалась Лилу — и она запомнила меня другой, поэтому сейчас смотрела с тревогой и беспокойством. Еще она застала мои слезы после второй встречи с Мальбонте и быстро сложила два и два. Лилу, кажется, мгновенно что-то поняла о наших отношениях: она посмотрела на Мальбонте так, словно знала, что я здесь не по доброй воле.
Хотя они, по словам Мальбонте, дружили, Лилу без вопросов встала на мою сторону.
Заметив ее взгляд, Мальбонте опустил руку под стол, положил на мою коленку и не больно сжал. Я расправила плечи и улыбнулась.
Это не я. Это кто-то другой: счастливый, воодушевленный и неизраненный.
— Лилу, я рада тебя видеть. Как учеба?
Лилу принялась настороженно рассказывать — она не поверила. Но Мальбонте довольно похлопал меня по ноге и вернул руку на стол.
Он заказал раф и шарлотку с мороженым.
Мы общались на отвлеченные темы, и у меня стояли волосы на затылке от ужаса, когда я осознавала, что именно происходит. Дино радовался, что я и Мальбонте нашли друг друга — в этот момент мне пришлось ласково чмокнуть Мальбонте в щеку, и мое сердце похолодело.
Фенцио смотрел на меня единственным целым глазом, а я чувствовала на языке его мозги.
Рвотный позыв пришел сразу после поцелуя — я отвернулась, прикрыв рот рукой, стараясь спрятать надутые щеки.
— Ей нехорошо, — Лилу резко встала, — Мальбонте, пойдем, попросим помощи. Или пакет...
Мальбонте улыбался, поднимаясь, но его взгляд, подаренный девушке, мог крошить камень. Лилу подхватила его под руку — едва они отошли, как Дино спросил:
Мальбонте обернулся на вопрос, но Лилу настойчиво потащила его к стойке администратора. Мои брови поднялись так высоко, что, наверное, достали шрам на лбу. Я бросила короткий взгляд на спины бывших студентов: у меня очень мало времени. Лилу сделала это, чтобы я сообщила что-то важное Дино.
Что значит одна смерть по сравнению с тем, что Мальбонте остановит этот кровавый конвейер? Я ненавидела систему не меньше его.
Пора выбирать. И нужно сделать правильный выбор.
Ладошки вспотели, проклятое треньканье звучало не снаружи, а внутри, кралось по извилинам мозга, струна звенела, дребезжала где-то в висках. Тошнота нарастала.
Почему-то я мешкала. Я решалась. Я открыла рот, и...
— Я знаю, что ты хочешь сказать, — Дино ободряюще улыбается и протягивает мне раскрытую ладонь, — но я держусь.
Короткий проверяющий взгляд — они все еще стоят спинами. Дино снова меня прерывает.
— Как ты? Думал, смерть Мими тебя здорово подкосила.
Я перевела ошарашенный и ничего не понимающий взгляд на Дино. Он поджал губы и убрал руку, поняв, что я уже не соображаю и не подам руки в ответ.
Пропали звуки и душный оранжевый цвет кафе. Мир пропал.
Что-то важное, о чем стоило рассказать, утекало из мыслей. Мальбонте и Лилу возвращались. Я часто-часто заморгала, стараясь избавиться от крупных бусин слез. Мальбонте подал бумажный пакет. Я приняла его дрожащей рукой. Тошнота отступила.
Конечно, наверняка об этом галдит весь город. Единственная дочка видного деятеля Совета Администрации. Красавица. Карьеристка — такая должность в таком юном возрасте.
Ранимая, взрывная, умирающая от любви. Моя Мими.
Непослушный черный локон, упрямая ревность, трепет от холодного поцелуя, нежность — мягкая, невесомая, как взмах ресниц.
Пока, Мими. Я оказалась не готова отпустить ее насовсем.
В носу щиплет. Приходится зажмуриться, чтобы прогнать слезы.
Голос трусит, скачет с высокой ноты на низкую. Мальбонте смотрит в стол, зло и как-то нервно размазывая мороженое по яблокам. Озадаченный взгляд Лилу блуждает с него на меня и обратно. Дино пожимает плечами.
— Это тайна следствия. Можешь позвонить Кроули и спросить.
Принесли заказ Лилу — фруктовый салат и легкое вино. Она аккуратно поддела вилкой кусочек апельсина и поднесла к губам Дино, мягко улыбнулась, предлагая.
У меня нет телефона, но Дино не знает об этом. Я решительно кивнула.
— Да, скоро суд. Наверняка там будет Кроули, я спрошу.
Мальбонте повернулся ко мне и посмотрел так, словно я воткнула нож ему грудь. Дино и Лилу переглянулись. Кажется, мы не справлялись с ролью влюбленной пары.
Поток мыслей о ее смерти прервала Лилу — она аккуратно начала рассказывать о новом преподавателе, наблюдая за моей реакцией. Я невпопад кивала с сосредоточенным лицом.
Где это произошло? Мучилась ли она? Знала ли, что я отвернулась не потому, что не любила? Думала ли, что я ищу ее?
Что? Я наклонилась вперед, показывая, что не расслышала. Девушка повторила вопрос, и я пожала плечами. Мне нужно вернуться в разговор.
Это не я. Это кто-то другой, кто не видел смертей любимых. Заржавевший тумблер переключался со скрежетом.
Если следствие заподозрит Мальбонте когда либо и в чем либо, то рассказ об этой странной встрече точно запишут как важное свидетельство.
— Верю, что суд меня оправдает. Я невиновна.
Суда я не боялась совсем. Думаю, Ребекка уже все решила. Дино по-доброму хмыкнул.
— Будь я виновен, я бы все равно сказал то же самое, — заметив мой взгляд, он поднял руки в примиряющем жесте и добавил, — верю в наше правосудие.
Мальбонте вперился взглядом в Дино, кривая ухмылка исказила рот. Настал мой черед опустить руку по стол и ударить его по коленке. Мальбонте легко перехватил мой кулак — расправил его и переплел наши пальцы. Я вцепилась ногтями в его костяшки.
— То есть ты веришь, что правосудие покарает убийцу твоего отца, например?
Лицо Дино посерело. Он прокашлялся, не то прочищая горло, не то прогоняя слезы.
Мальбонте бросил на меня короткий, едва заметный, но полный иронии взгляд, и серьезно кивнул:
Нужно крикнуть Мальбонте в лицо, чтобы он прекратил издеваться. Но я опускаю голову ему на плечо и молчу. Стоит мне открыть рот — и Дино узнает. Но звучит струна, со всех сторон журчат разговоры, а над нашим столом занесенным над моей головой мечом висит тишина.
Минута храбрости прошла. Я сделала тяжелый выбор.
Апатия окутала меня меланхоличным коконом. Сил переживать больше не осталось. Я сидела с отсутствующим выражением лица и даже не слушала разговор. Мальбонте продолжал игру: сдалась даже Лилу. Он обнимал меня, смеялся, шутил. Я глупо улыбалась, не понимая смысла слов. Напоследок Дино крепко обнял меня. Я уткнулась ему в плечо, шмыгнула носом и пробормотала «Извини». Друг произнес что-то вроде «Ну, будет» и ободряюще похлопал меня по спине.
Мы простились, Мальбонте помог мне одеться. Вышли на парковку. Я набрала полную грудь прохладного воздуха и поглубже закуталась в куртку. В кафе пахло специями, из-за открытой кухни появилась почти могильная духота. Мороз на улице контрастировал с жаркой атмосферой ресторана.
Уже совсем стемнело. Почему-то Мальбонте открыл дверь в салон «Шевроле». Сел и похлопал по бедру, показывая, чтобы устроилась рядом и положила голову на его колени. Я легла, и он стал гладить мои волосы.
Он говорил о том, что я отлично держалась. И что в какой-то момент он решил, что сейчас я все расскажу, но я не предала его.
Я перевернулась на спину, чтобы видеть его лицо. Его ладонь скользнула под свитер, к моему животу.
Он пытается заткнуть меня поцелуем, но я уклоняюсь. Он понял, он считал мой следующий вопрос по дрожи в голосе, по бледным дорожкам слез. Я резко поднялась и села так, чтобы видеть его бесстыжее лицо. Вывеска кафе отбрасывала на него демонический красный свет.
Мальбонте выглядит неподдельно удивленным. Мне хочется залепить сопляку пощечину. Он перехватывает мою руку и тихо, но настойчиво спрашивает:
— Вики, разве я смог бы сделать вам больно?
Я не знаю. Мог бы? Да или нет? Я вырываюсь и, взяв его лицо в ладони, грозно шепчу:
— Обещай. Обещай, что не тронешь близких мне людей.
Он тяжело вздыхает, точно не собираясь отвечать. Я ищу на его лице ответы, но Мальбонте слишком хорошо контролирует эмоции. Накрывает мою руку своей, легонько сжимая.
— Обещаю, что не сделаю вам больно.
Мальбонте серьезен, и я чувствую его искренность. Я не придумала ее: она сквозит в движении руки, в черных печальных глазах, грустной улыбке. Я приникаю к его губам — отчаянно, моляще, и Мальбонте с силой прижимает меня ближе.