Принцесса и Шут 2 Том 6 Глава
Элиан вернулась в замок, когда стемнело. Рука горела так, что казалось, будто под кожей кто-то держит раскалённый уголь. Плечо ныло. Кровь на платье высохла и стала бурой, как засохшая земля. Она ехала медленно. Кобыла устала, но дело было не в ней. Элиан просто не хотела возвращаться. Знала, что там — разговоры. Вопросы. Торн.
У ворот её встретил Бертольд. Старик побледнел, увидев кровь на её платье, и его руки задрожали.
— Ваше величество… — начал он, и голос у него сорвался. — Что с вами? Кто это сделал?
— Молчи, — сказала она, слезая с лошади. Голос был ровным, но ноги подкосились, и Бертольд едва успел подхватить её под локоть. Его пальцы были сухими и тёплыми, как старая бумага.
— Ваше величество, вы еле стоите. Позвольте, я позову лекаря.
— Позовёшь, — ответила она, выпрямляясь. — Потом. Сначала помоги мне дойти до покоев.
Она вошла в замок, и слуги шарахались от неё, как от прокажённой. Кто-то охнул. Кто-то побежал вперёд, чтобы предупредить Рину. Элиан шла, глядя прямо перед собой, и старалась не думать о том, как выглядит со стороны — растрёпанная, в крови, с рукой, висящей как плеть.
В покоях она села на кровать. Рука упала на колени, и от этого простого движения перед глазами вспыхнуло белое.
Рина влетела через минуту. Увидела кровь, вскрикнула, бросилась к ней. Её руки тряслись, когда она пыталась расстегнуть платье.
— Ваше величество, что случилось? Кто вас так? Скажите мне, кто? — выпалила она, и голос её срывался на каждой фразе.
— Нож, — сказала Элиан, глядя в стену. — Он схватил меня за руку. Вывернул.
— Он вас ранил? Герцог? Он посмел поднять на вас руку? — Рина отшатнулась, прижав ладонь ко рту.
— Не он, — Элиан поморщилась. — Я сама. Я его ранила. А он меня. В ответ.
Рина заплакала. Быстро, беззвучно, вытирая слёзы краем фартука. Побежала за водой и тряпками. Элиан осталась сидеть. Смотрела на стену. На гобелен с охотой. На собаку, которая гнала оленя.
Вошёл лекарь — старый, с трясущимися руками и вечно недовольным лицом. Осмотрел руку. Долго мял запястье, поворачивал, нажимал на косточки. Элиан не морщилась.
— Не сломана, — сказал он наконец, отпуская её руку. — Вывих. Наложу повязку. И вам придётся неделю не поднимать ничего тяжелее ложки.
— Неделю? — переспросила она, поднимая на него глаза. — У меня через неделю война.
— Тогда, ваше величество, война будет без вас, — ответил лекарь, разматывая бинт. — Или с вами, но с одной рукой.
Она не ответила. Лекарь наложил повязку — тугую, неудобную — и вышел, бормоча что-то про молодёжь и безрассудство.
Он не бежал. Не влетел. Просто открыл дверь и вошёл. Медленно. В колпаке с бубенцами. В починенном камзоле. Посмотрел на её руку. На кровь на платье. На лицо. Бубенцы на его колпаке не звенели — он зажал их в кулаке.
— Кто? — спросил он. Тихо. Так тихо, что она едва услышала.
— Герцог, — ответила Элиан, не поднимая головы.
— Он тебя ударил? — Торн сделал шаг вперёд. Ещё один. Остановился у кровати.
— Нет, — она покачала головой. — Он схватил меня за руку. Я его ранила. Он вывернул мне запястье.
Торн молчал. Долго. Так долго, что Элиан начала слышать, как тикают в углу комнаты старые часы. Потом он подошёл. Сел рядом на кровать. Так близко, что она почувствовала тепло его бедра сквозь юбку.
— Дай, — сказал он, протягивая руку.
— Что дать? — она подняла на него глаза.
Она протянула ему здоровую руку. Он взял. Осторожно, как берут что-то хрупкое. Перевернул ладонью вверх. Провёл большим пальцем по линии жизни — медленно, от запястья к основанию пальцев. У Элиан перехватило дыхание.
— Что ты делаешь? — спросила она шёпотом.
— Смотрю, — ответил он, не поднимая глаз.
— Что смотреть? Я вся в крови.
— Не вся, — он поднёс её ладонь к губам. Поцеловал центр. Долго. Горячо. — Здесь чисто. Здесь ты.
Она не убрала руку. Сидела, смотрела на него. В горле стоял ком.
— Я думала, ты будешь злиться.
— Злюсь, — ответил он, и голос его был ровным, но в нём что-то дрожало.
— Я злюсь на него. Не на тебя, — он поднял голову. Посмотрел ей в глаза. — Ты ранила его. Хорошо. Жаль, что не убила.
— Я пыталась, — сказала она, и в её голосе появилась горечь. — Я сидела на нём. Сверху. Я думала, что смогу. Но он сильнее. Он схватил меня за запястье и вывернул. Я даже нож не успела вытащить.
— Ты сидела на нём сверху? — переспросил Торн. В его голосе что-то дрогнуло. Не злость. Что-то другое.
— Да, — она посмотрела на него прямо. — Я соблазняла его. Чтобы он расслабился. Чтобы подпустил меня ближе.
— Соблазняла, — повторил он. Медленно. Как будто пробовал слово на вкус.
— Это был план. Ничего больше.
— Я знаю, — сказал он. Но руку её не отпустил. — Просто... когда ты говоришь это так спокойно, я представляю, как он тебя трогает. И мне хочется его убить.
— Ты бы не смог, — она слабо улыбнулась. — Ты шут.
— Шуты тоже умеют убивать, — ответил он, и в его голосе не было шутки. — Просто потом смеются.
Она улыбнулась. Впервые за весь вечер. Слабо, но по-настоящему.
— Я не хотела, чтобы он меня трогал. Я хотела, чтобы он умер. Разница есть.
— Знаю, — он наконец отпустил её руку. Встал. Прошёлся по комнате. Бубенцы на его колпаке тихо звенели. — Неделя. Он дал нам неделю.
— Драться, — сказала она, и голос её был твёрдым.
— У нас тысяча человек, — сказал он, останавливаясь у окна. — Половина — старики и мальчишки. Мы проиграем.
— И ты всё равно хочешь драться?
— А что ты предлагаешь? — она подняла на него глаза. — Сдаться? Выйти к нему и сказать: «Бери меня, только не трогай моих людей»?
Он остановился. Повернулся к ней. В его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Не злость. Не усталость. Что-то острое, как нож.
— Нет, — сказал он твёрдо. — Не сдаваться. Но и не драться в открытую. Мы не победим его силой. Мы победим его правдой.
Он подошёл. Сел на корточки перед кроватью, чтобы смотреть ей в глаза снизу вверх.
— Казначей, — начал он, и голос его стал деловым. — Маршал. Молодой советник. Они боятся тебя. Но они боятся и его. Если мы найдём то, что их связывает с герцогом, — они станут нашими.
— Шантаж? — спросила она неуверенно. Голос сел, и слово вышло каким-то маленьким, почти детским.
Торн повернулся к ней. Бубенцы на его колпаке звякнули — резко, как будто он сам вздрогнул от её тона.
— Не шантаж, — сказал он громко и чётко, так, чтобы она услышала каждое слово. — Политика. Шантаж — это когда ты грозишь кому-то ножом в переулке. А политика — это когда ты садишься с ним за стол и говоришь: «Я знаю про тебя то, чего не знают другие. И я не собираюсь это скрывать». Разница в том, что нож можно выбить из руки. А слово — нельзя.
Она смотрела на него. Долго. В горле стоял ком.
— Ты уверен, что это сработает? — спросила она наконец. — Что они испугаются тебя больше, чем его?
— Нет, — ответил он честно, и голос его был спокойным. — Не уверен. Может, они испугаются его сильнее. Может, побегут к нему и расскажут всё. Но другого пути я не вижу. Мы не можем выйти в поле и умереть с мечами в руках. У нас нет мечей. У нас есть только то, что мы знаем друг о друге. И это страшнее любого оружия.
Она закрыла глаза. Рука болела. Плечо ныло. Голова гудела так, что казалось, будто в ней поселился улей.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Делай.
Он не встал. Остался сидеть на корточках перед кроватью. Смотрел на неё снизу вверх. Потом взял её раненую руку — ту, что в повязке. Поднёс к губам. Поцеловал сквозь бинт — долго, горячо, так, что она почувствовала это даже через ткань.
— Я тебя люблю, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым. — Ты знаешь об этом?
— Знаю, — ответила она, не открывая глаз.
— Скажи мне это, — попросил он, и в его голосе была не просьба, а мольба. — Сейчас. Не потом, не когда-нибудь. Сейчас.
Она открыла глаза. Посмотрела на него. В полумраке его лицо казалось моложе, чем днём. Или это усталость его смягчила.
— Люблю, — сказала она. И это слово вышло у неё не как признание, а как выдох. Как будто она держала его в себе весь день и наконец отпустила.
Он улыбнулся. Впервые за весь вечер. Поднялся. Пошёл к двери. На пороге обернулся.
— Отдохни, — сказал он. — Утром начнём.
— Останься, — сказала она, и голос её дрогнул.
Он замер. Долго стоял, не оборачиваясь. Потом закрыл дверь. Вернулся. Сел на пол у кровати. Снял колпак. Положил на колени.
— Спи, — сказал он тихо. — Я здесь.
Она закрыла глаза. Рука болела. Но рядом был он. И это было сильнее боли.