Белая Тишина
Прошло несколько дней. Хана перестала считать, сколько именно. Она просыпалась рано, замешивала тесто, ставила печь. Элиэль всё ещё был здесь. Он сидел на полу у печи или у окна, смотрел на улицу, иногда брал кусок хлеба, когда она клала его рядом. Он не просил. Он просто брал.
Она заметила, что он начал двигаться иначе. Медленнее, что ли. Раньше он был как статуя — неподвижный, замёрзший во времени. Теперь он иногда поворачивал голову, когда она входила в комнату. Иногда смотрел на неё, когда она резала хлеб. Недолго. Но смотрел.
Это было не много. Но для неё это было всё.
Она смотрела на его руки, когда он держал чашку. На шрамы. На пальцы. Они были такими же бледными, такими же тонкими. Но теперь они не дрожали. Или она просто не замечала раньше.
Однажды вечером, когда печь остыла и старик Пак ушёл спать, Хана села напротив него. На полу. Как он. Без стула. Просто села на холодный пол, сложила ноги по-турецки и посмотрела на него.
— Ты никогда не спрашиваешь, — сказала она.
— О том, что я чувствую. О том, что у меня внутри.
Он посмотрел на неё. Его глаза были серыми, но в них не было пустоты. Там было что-то другое. Она не могла понять, что именно.
— Я не знаю, как спрашивать, — сказал он.
— Я смотрю. Ты улыбаешься, когда печёшь. Ты хмуришься, когда думаешь о чём-то сложном. Ты не смотришь на меня, когда я говорю о прошлом.
Хана удивилась. Она не знала, что он замечает так много. Она думала, что он не видит её. Что он смотрит сквозь неё, как на пустое место. А он видел. Всё.
— Я не знал, что ты смотришь, — сказала она.
— Я смотрю всегда, — сказал он. — Я просто не говорю.
Она хотела что-то ответить, но не нашла слов.
Они сидели в тишине. Она смотрела на свои руки, сжатые в коленях. Он смотрел на её лицо.
Это был не вопрос. Это было утверждение.
— Ты дрожишь, когда я касаюсь тебя.
Она не знала, что сказать. Она не думала, что он заметил.
— Это не страх, — сказала она.
— Я не знаю. Когда ты рядом, я чувствую что-то, чего не чувствовала раньше. Это не страх. Это…
Он не настаивал. Просто сидел и смотрел на неё.
— Я тоже, — сказал он через минуту. — Когда ты рядом, голоса замолкают. Я не знаю, как это называется. Но это не страх.
Она подняла глаза. Он не смотрел в сторону. Он смотрел на неё.
— Не знаю, — сказал он. — Но я хочу это запомнить.
Она протянула руку. Осторожно. Медленно. Не к его руке — к его лицу. Кончики её пальцев коснулись его щеки. Он не отстранился. Он закрыл глаза.
— Ты не боишься, — сказала она.
— Я никогда не боялся твоих рук.
Она убрала ладонь. Он открыл глаза. Посмотрел на неё.
— Это тоже след, — сказала она тихо. — Не такой, как твои шрамы. Тоже след. На коже. На памяти.
Он поднял свою руку. Коснулся того места, где только что были её пальцы.
Она не знала, сколько они сидели так. Может, час. Может, больше. Она молчала. Он молчал. Но тишина была другой.
Утром она проснулась от света. Серый рассвет заливал комнату. Элиэль сидел на полу, на том же месте. Одеяло лежало рядом, сложенное. Он не спал.
— Ты опять не спал, — сказала она.
— Спал, — ответил он. — Два часа.
— Нет. Раньше я не спал вообще. Теперь — два.
Она встала. Подошла к нему. Протянула руку.
Он посмотрел на её руку. Потом на неё. И взял.
Его пальцы были холодными, но она держала их, не отпуская.
Когда они завтракали, Хана положила перед ним ещё одну булочку. Он взял. Откусил. Жевал медленно, как будто пробовал на вкус каждый кусочек.
— Я хочу тебе кое-что показать.
— Своё место. Где я жил до того, как пришёл сюда.
Она не знала, что сказать. Она не знала, что у него есть место. Она думала, что он живёт у реки.
— Хорошо, — сказала она. — Покажи.
Он встал. Протянул ей руку. Она взяла.
Они вышли на улицу. Холодно. Серое небо. Он шёл босиком по мокрому асфальту. Она — в кедах, рядом.
Он вёл её через дворы, через пустыри, через старые заброшенные дома. Она не спрашивала куда. Она просто шла.
Они остановились у старого здания. Окна заколочены, дверь висит на одной петле. Элиэль толкнул её. Она открылась.
Внутри было темно. Пахло сыростью и пылью. Стены были покрыты рисунками. Не красками — углём. Рисунки человека. Один и тот же силуэт. Человек без лица, стоящий в воде. Много раз. На всех стенах.
Она подошла к одной из стен. Провела пальцем по рисунку. Уголь остался на её коже.
— Почему без лица, — спросила она.
— Потому что я не знал, какое у меня лицо.
Он подошёл к ней. Остановился близко.
— Теперь — да, — сказал он. — Потому что ты смотришь на меня. И я вижу себя в твоих глазах.
Она не знала, что сказать. Она стояла и смотрела на него. На его глаза, на его шрамы, на его руки.
— Ты не пустой, — сказала она тихо. — Ты просто ждал, когда кто-то увидит.