Подъем
Спали мы плохо. Из-за уборки караульного помещения на сон остался всего 1 час 24 минуты из 2-х положенных, но это норма. В отдыхаловке синь – горит дежурное освещение, что-то похожее на манок для насекомых, только очень тусклое, не мешает, потому что веки на глазах натянуты, они прилипли к лопнувшим капиллярам. К запаху привыкаешь быстро, 12 тел на 11 кроватей. Даже не знаю, почему сказал «мы» – все спят по-разному, зачастую плохо, но кто как. Я спал плохо.
Немного раздражала подушка — она была рыхлой и бесформенной, весь пух из неё вышел, остались микробы только, но они не давали голове проваливаться.
Укрываешься бушлатом, февраль дикий в этом году. У него очень длинные ногти, от этого дышать непросто. В караулке тепло, но легкие уже болят – глубоко не вдыхаешь, чтобы не закашлять. Если начнешь кашлять, будет долго и неприятно, иногда больно. Кашельная веревка довольно долго лезет из горла – слишком крупные узлы. Не кашляй.
Во сне веришь, что тебя здесь нет, но это не истина – ты есть, и пока спишь, очень сильно заблуждаешься. Мозг – орган. Он прячется в черепе. Череп – комната из костей; наверное, он похож на китайскую комнату. Я знаю этот логический эксперимент, который называется так. Вся когнитивистика нужна, чтобы опровергнуть критику сильного искусственного интеллекта. Я сплю – нет – я просто прячусь.
Я напоминаю себе искусственный интеллект. Я часто напоминаю себе, что я сильный искусственный интеллект, но китайская комната это опровергает. Когда в неё стучат, я вспоминаю Устав и никому не открываю. Спишь, а потом загорается свет.
Я знаю, что лампа – это искусственный источник света с мигренью вольфрама.
Будят нас спокойно. Очень ярко; толкают всех, пока ноги не коснуться пола. Толкают несильно. Здесь многие ненавидят друг друга и хотят ударить. Микробы давят на мозг, это невыносимый зуд как псориаз. Хочется ударить внешнее тело, пока оно двигается, пока оно сопротивляется.
Мы поднялись. Обуваем берцы. Кожный сплав на лицах; у всех лица разные – я знаю – все лица здесь – заводь в болотной тине, глаза остались, чтобы читать Устав. Мои глаза устали.
Мы построились. Бушлат теплый, но только в помещении. Поверх ремни, штык-нож пристегнут и висит на ремне.
Штык-нож – это наше оружие. Его нельзя терять. У нас есть и другое оружие, но его нам дают, только если надо бежать в ружье, когда тревога.
Раньше другое оружие тоже было – автомат и подсумок, там два магазина, в магазине по 30 боевых патронов, в патронах порох. Я помню – порох придумали, чтобы проще было достучаться до мозга, который прячется в комнате. Ещё для ловли рыб. Когда Он звал Андрея, обещал научить его ловить человеков. Я помню – рыбу и человеков ловят порохом.
Но у нас порох в патронах, а они в специальном сейфе. Патронов нам не дают. Потому что тогда нас станет меньше. Это было. В первый раз, когда мы приехали в караул, нам дали автоматы, и боевые патроны тоже дали. У нас были учения, как будто настоящая боевая тревога.
Но как-то не заладилось. Сергей выстрелил себе в скрытую часть челюсти, возле Адамового яблока. Я думаю, это был не акт веры, просто Сергей попытался выйти через дырку в черепе. Только у него это не получилось, потому что параллельный телу выстрел не задел мозг. Он открыл ему лицо, как Устав, посредине. Сергей не вышел, но остался. Сейчас он в госпитале. Там на завтрак вкусно кормят. У нас приём пиши уже был.
Мы ещё стоим. Я успел долго подумать, значит, я начинаю отходить. Короста положки ещё не опала вся, но уже лучше. Вдыхаю не глубоко. Мы на взлетке – длинный коридор. Тут дует и обычно холодно, но сейчас особенно холодно, я ближе всех к выходу. Значит у меня температура. Кровь дергается.
Мне немного жаль, что я плохо спал. Мы ещё стоим. Стоишь долго. Привыкаешь. Разводящий подходит и говорит, что у него на ноге огромный синяк. Я помню, синяк — это мертвые клетки организма.
Поэтому он плохо спал, судорога пухлилась в его мышцах, ночью судорога растила в его ногах железо. Оно быстро окисляется и ржавеет, поэтому так больно. Ночью кричат, но обычно другие спят крепко – никто не слышит. Болеют только слабые.
Игорь слабый – он забыл штык-нож на кровати, поэтому мы стоим. Сейчас на него воздействуют, пока мы ждем. Его унижают, но это всё не настоящее, потому что Игорь сам не настоящий, а искусственный. Он часто читает Устав, но это не делает его настоящим. Мы это знаем.
Меня вяжет жар. Он – жидкая колючая шаль, он протекает из легких каплями на желудок. Я чувствую пот под кожей. Тысячиротая кожа молчит. Я не потею.
Наконец с Игорем заканчивают. Его убивают найденным на кровати штык-ножом, – негромко, потому что в караульном помещении нельзя шуметь, – а тело прячут в шинельный шкаф, чтобы он остался другому караулу, который будет нас менять.
Разводящий отпрашивает заступающую смену покурить. Дают пять минут. Я тоже иду.
На улице все курят быстро. Нас семь человек. Мы стоим на снегу, но под снегом асфальт. Объект освещается, но очень темно; в такую же темную ночь умер станционный смотритель, из-за чего стрелки не перевели и поезд слетел под откос.
Мне давят глаза, и я вижу только красные сигаретные проруби в темноте. Как звезды – напоминают большую медведицу. Я смотрю вверх, где должно быть небо. Мои глаза соглашаются со мной и смотрят туда же. Мы ищем большую медведицу, но никаких звезд на небе — все на погонах.
Мы возвращаемся в помещение. Через минуту снова выходим, тремя колоннами. Во главе каждой колонны разводящий. У нашего болит нога. Мы идем медленно, хотя на улице очень холодно и надо бы идти быстрее, но мы идем медленно.
Первый пост близко. Они меняются. Часовые стояли два часа, теперь два часа будем стоять мы. Стоять на посту мы будем с 4 до 6 утра, потому что мы вторая смена и наше время определено четко. Мало кто знает, сколько ему определено времени, но мы знаем. Они всё еще меняются.
Для меня это долго, потому что у меня жар. Моя кожа начинает кричать, я начинаю потеть, хотя это не лучшая идея, ведь так я замерзну еще быстрее, а мне ещё 2 часа стоять на посту.
Они поменялись, мы уходим. Идем медленно. Второй пост — это мой пост. Это уличный пост. Ворота. Две огромные стальные воротины, сейчас они кажутся чрезмерно тяжелыми, потому что налиты ветром с реки. Она здесь недалеко – метров 400-500 от ворот. Мне это не нравится, потому что сил у меня немного – мешает жар и плохой сон, а ворота мне открывать придется. Здесь проезжают военные машины.
В это время их немного, поэтому сейчас самое плохое время – ты точно не знаешь, когда приедут эти машины, которых немного.
Я сменяю Сметану. Рядовой Сметанин стоял на посту до меня, но почти не выходил из стакана – будка с окошками – ведь холод зверский. Я подхожу к нему. Мы тупим 15 секунд в списки машин, которые помним почти все наизусть.
Я спрашиваю, проезжал ли Начальник. Сметанин говорит мне — не проезжал. Это значит, что он приедет в мою смену и надо будет доложить.
Сметана смотрит на меня маслянистыми как от опиатов глазами. А потом говорит мне, что на него тоже кто-то смотрел. Он показывает пальцем в направлении леса, который находится на другой стороне дороги возле нашего объекта. Я смотрю — ничего кроме деревьев не вижу и говорю об этом Сметане. Там просто деревья, никого там нет.
Сметанин настаивает, что на него два часа смотрел кто-то. Фигура какого-то мужика то и дело выглядывала из-за дерева, падала на снег и отползала обратно, за угольные стволы деревьев.
— Он и сейчас смотрит, — говорит Сметана.
Я ему не верю, потому что Сметанин немного завечерел рассудком. Я принимаю пост, и смена уходит.
Дольше всего тянется первый час, особенно раннего утра. Главное правило в таком случае — не смотреть на часы. Как только зрачок ловит стрелку – это ощутимая и неприятная заноса с циферблата. На часы можно смотреть только при одном условии, которое не позволяет тебе вязнуть. Если нарушаешь – платишь.
Да, на посту часы – очень важная вещь, без них не зафиксируешь время проезда машины. Время необходимо фиксировать. Без часов никакого времени вовсе и нет. Я люблю часы. Они помогают доказывать себе, что ты всё еще находишься во времени. Второй час идет проще, сложнее всего последние 20 минут.
Самое сложное – не спать. Если заснул – это губа (гауптвахта). Чтобы не спать, часовые придумывают много способов, которые не помогают. И часовые засыпают. Если ты не засыпаешь на посту – ты засыпаешь на ходу, с открытыми глазами.
Однажды я не понял, что заснул и продолжил идти, на ходу я ударился о ворота головой и проснулся.
Однажды я заснул и проснулся оттого, что во сне переживал о том, как бы не заснуть на посту.
Но сейчас проще – температура не дает уснуть. Жар отслаивает куски засохшей мокротной пыли, та падает на дно легких – дышать трудно.
Я не сплю. Прошло всего 13 минут – очень мало. Но я не сплю. Если ты не спишь на посту – ты ловишь гальку – миражи, глюки – мозг не выдерживает.
Очень раздражает. Я знаю, что там за воротами в парке возле деревьев никого нет, но это не мешает силуэту стоять и наблюдать за мной, то появляясь, то исчезая черными пятнами. Это очень раздражает.
Мой сослуживец ефрейтор Барабанов рассказывал мне, как он встретил стаю собак на посту. Он говорил, что ждал смену, и когда смена пришла, то сразу же вся перетянулась из караульных в стаю собак — сначала они отбросили тень и тенью переросли в собак. Они долго лаяли на Барабанова, чтобы он не смог заснуть. Он пытался отогнать их штык-ножом, но, когда устал, закрылся от них в стакане. И заснул. И его разбудила пришедшая смена, которая вернула себе человеческие шкуры.
Он все еще смотрит. Черный силуэт в парке. Река поднялась ветром и льётся сквозь мои ворота. Они очень холодные, прикасаться к ним неприятно.
На посту запрещено петь. Но ты начинаешь петь.
Я никогда не думал, что чувство несвободы может быть осязаемо. Ты ощущаешь её своей печенью, ногами, черепом, легкими. Очень гнетущая это мысль.
- А ты знаешь, чего, ты возьми и себе на горло штык-нож урони — попустит. Нет. Или знаешь, что — в реку прыгни. Нет, отстань.
Силуэт пытался уговорить меня, но я его не слушал. Я хочу спать.
Я понимаю, что время как будто ускорилось. Я понимаю, что на моей руке звенят часы. Это очень странно, потому что пока я стоял, ни одной машины так и не приехало. Я захожу в стакан, чтобы согреться. На столе нахожу взглядом список, на котором кто-то карандашом вывел фразу — «НЕ СПИ».
Приходит смена, мы меняемся очень быстро. Идем в караульное помещение — очень холодно, но я терплю. Наступает утро, и наш личный состав отправляется назад в часть, и только по прибытии в неё я узнаю, что текст закончился.