Мутное как дедов самогон разъяснение о системе потребления

Начало

Попробуем напомнить себе и прочим, как она выглядит. Система потребления отметилась следующими заслугами:

• она сформулировала счастье и унифицировала потребности
• определила гомогенную систему «равенства» на территории мифа о себе
• производит дифференциацию людей через различия
• структурно необходимая часть этого производства — бедность
• все это затем чтобы обслуживать логику символического обмена.
• существует определенный слой самосокрытия системы через рационализацию ее эффектов, будь то «теория потребностей», или еще какое оправдание.

Что это за система?

По видимому, имеется ввиду «система» из мира общей теории систем, что развивал Людвиг фон Берталанфи. Тогда мы имеем дело с открытой системой, поскольку она имеет дело с внешней средой и перерабатывает ее в некий унифицированный знак. Рискнем предположить что это рефлексивная система, имеющая некое представление о себе и стремящаяся к внутренней стабильности. Допустим, что в качестве критериев стабильности она выбрала факт переживания субъектом своего присутствия — производство присутствия проще всего сформулировать через погоню объектом наслаждения, который, как положено такому объекту, мгновенно перестает быть таковым став собственностью.

Помимо карты наслаждений, система расставляет также карту тревог, обозначая те или иные области как чувствительные и вызывая к жизни собственно все эти оправдания разоблачаемые Бодрийяром.

Эту логику при желании можно бы и продолжить, следуя определенным законам общей теории систем, обнаружив какие-нибудь социальные закономерности по аналогии. Важно что мы получили некоторое компактное описание метафизики потребления, сводимое к факту «пустого означающего».

Вещь мерцающая

Следом за радостью узнавания текста идет радость поиска особых мест, где эта логика не функционирует должным образом. Каждый объект который обращался на территории потребления неизбежно становится объектом потребления, то есть воспринимается как чудо — необходимого компонента мифа. Мы в свою очередь наблюдаем за становлением мифа, в логике которого эта субъект-объектная пара начинает функционировать. Чтобы не ожидать, когда миф сам нарастет, Господь придумал маркетологов, почти бескорыстно отчуждающих собственное авторство на алтарь этой вещи.

Однако, есть определенный период, когда миф еще не успевает нарасти и вещь пытается бороться с такими попытками. Таков период «самодельной компьютерной техники», владение которой предполагает набор навыков: взять в руки паяльник, протравить плату, припаять нужные компоненты, распознать сигналы на осциллографе, вбить набор кодов. В итоге вы получаете вещь которую довольно сложно конвертировать в некоторое чудо: она становится набором возможностей, вашим опытом её обретения, у нее есть универсальное бытие.

Время самоделок в Советском Союзе длилось намного дольше. Его экономика мобилизационного типа пыталась симулировать экономику рыночную, производя эти блага. Благ, разумеется, никому не хватало и там где остальные вещи функционировали именно в рыночном режиме: условные вареные джинсы и плееры из ГДР; компьютеры же переживались как вещь хранящая бытие. ZX Spectrum — продукт абсолютно коммерческий и функционировавший как чудо, попав на советскую территорию оказался уворован и разобран на схемы. В таком пиратском виде он подарил первый опыт виртуального присутствия для тысяч советских граждан. Уже после за границу хлынули приставки, «двойки» и «тройки», а спектрумы понемногу перепаивались в «определители номера» для новых русских: символический обмен переопределил факт этой вещи как «чудесной».

Итак, в каждом моменте мы видим как логику производства замещает логика производства-потребления. Первая сопутствует определенному набору навыков, который идет в комплекте с чисто модернистской культурной матрицей родом из 19 века. Этот «дух» или «вайб» вы узнаете в дневниках изобретателей, будь до Форд или Тесла, правда в миниатюре. И здесь соблазнительно сделать шаг к «наступающему постмодерну», но…

Вещь исчезающая

Мы проигнорируем постмодерн и развернем здесь краткую историю вещи. Жан Бодрийяр уже констатирует некоторое состояние вещи, когда она функционирует как означающее, более того, как означающее утратившее свое значение — симулякр. Но что она, в сущности, утратила?

В классической европейской метафизике после Платона «вещь» предстает как нечто самотождественное и устойчивое. «Вещь» Аристотеля — отдельная субстанция, обладающая набором существенных свойств и качеств, протяженное в будущее. Фома Аквинский определит вещь как сотворенное сущее, тем не менее обладающее самостоятельным существованием; Дунс Скотт, наделит вещь уникальностью. «Вещь» Декарта — протяженная субстанция, независимая от сознания; Кант покажет что субъект занимает активную роль в формировании представления об этой самой вещи.

На каждом этапе «вещь» хранит и удостоверяет факт бытия. Но, увы, кризис европейской рациональности привел к необходимости искать ответы у тогдашнего «другого», и одним из «других» оказалась индийская философия.

Надо заметить что в индийской философии существуют рационалистические школы — вайшишека и ньяя — устанавливающие независимость вещи от сознания. Но, в силу определенных причин, в европейском дискурсе начали функционировать не они, а Веданта и буддистская философия.

Каких причин?

Рискну предположить что виной всему — результат взаимных обменов смыслами: колонизация или модернизация слаборазвитых рынков заставляла искать общие основания, «переводить» основные термины с одного языка на другой. Обычно этот перевод происходил под одной этической и метафизической системой — христианство. Это не означало, что «дикари» усвоят все сложности, они их проговорят и наполнят некими своими смыслами которые не будут узнаны колонизаторами. Те, если желают общаться с подопечными, обречены принимать эти смыслы и держать в уме факт «оригинального» значения и «значения для туземцев», со временем утратив первое. Так, понемногу, происходит то что Ролан Барт называет «миграцией означаемых» — концепты путешествуют между текстами и дискурсами, обрастая новыми коннотациями. Барт показывал это на примере восточных мотивов в творчестве Пруста, где реалии японской культуры превращаются в чисто эстетические знаки, лишенные исходного содержания.

Факт «колониального общения» не исчерпывает всех коммуникативных ситуаций. Япония в эпоху Мэйдзи приняла и адаптировала под себя европейскую мысль. Более того, в азиатской ойкумене последний призрак чисто модернистского государства — Северная Корея, обороняющая себя от времени.

Важно понять следующее. Когда мы обращаемся к Востоку, в надежде, «критически взглянуть на себя, обнаружить там относительность своих культурных установок и представлений», как завещал Левинас, мы сталкиваемся с собственными «старыми» коммитами, результатом влияния нашей собственной культуры. И вычитая на каждой итерации обращения «лишние» смыслы, экзотизируя ответ, мы и получаем означающее снабженное пустыми значениями. Смыслы и без того понемногу отлипнут, просто от факта собственного обращения, тем более что следом за европейской рациональностью пала и универсальная метанарративная матрица этих смыслов.

Для этой пустоты есть набор подходящих метафор, которые обеспечат узнавание этого опыта: в буддизме вещь лишена собственной природы, она пуста и представляет собой лишь временную совокупность дхарм; диалектика шуньяты постулирует пустоту как через отсутствие собственной природы вещей, так и пустоту природы мышления. Веданта повествует нам об иллюзорности мира вещей с точки зрения абсолютной реальности. Мир вещей это иллюзия, «майя». И нам не нужно даже учить все эти термины, они просто приходят вместе с практиками усвоенные вторичным, третичным или иным другим образом: мир советских вещей начал разрушаться, когда советские граждане взялись увлекаться восточными практиками. Фен-шуй, каратэ, различные эзотерические системы принесли с собой и «майя» и «шуньята» и прочие смыслы в обиходный набор представлений.

Подводя широкий росчерк, в процессе обмена культур мы произвели Ничто.

tldr; система не вынесла инфекции восточными смыслами и породила нечто, этих смыслов лишенное;