Патологоанатом: Работа с живыми
— В каком возрасте ты понял, что быть врачом — твоё? Почему? — Ну, честно сказать, какого-то особого момента просветления не было. Точнее, все как-то само сложилось: по семейным причинам в 14 лет я был вынужден уйти после девятого класса, куда именно — сам не знал, но решил уйти в медицину, так как в школе с биологией и химией я дружил. А по окончании поступил в мед, так как решил пройти путь медика до конца.
— На каком курсе университета решил углубиться в патологическую анатомию? Был ли выбор между этим направлением и каким-то другим? — Патанатомия увлекла меня еще на третьем курсе. Это довольно сложный, но очень захватывающий предмет, который в то время нравился мне больше фармакологии и патофизиологии. Однако уже на четвертом курсе меня сильно увлекла психиатрия, благо мой преподаватель отговорила меня от работы психиатра, и на шестом курсе я принял окончательное решение стать патологоанатомом. Диагностика всегда увлекала меня сильнее, чем терапия, поэтому в психиатрии диагносту делать нечего; рентгенология казалась мне скучной, а в функциональную диагностику (эндоскопия, УЗИ) способов добраться я не знал. Поэтому вспомнился любимый на третьем курсе предмет.
— Преподаватель отговорила тебя от психиатрии из-за особенностей направления? — Из-за неблагодарности и, как ни странно, ограниченности этой специальности, увы. До тех пор, пока человечество четко не проведет связь между электрохимическими процессами в мозгу и мышлением, пока понятия «психика» и «душа» будут оставаться понятиями нематериальными — психиатрия как наука будет находиться в тупике, потому что всё, что мы могли на данном этапе, мы открыли. А неразгаданные вопросы пока что далеки от развязки.
— Проходили ли вы в университете практику на живых существах? — Нет, виварий — это достаточно дорогое удовольствие для университета, чтобы давать животных «на растерзание» студентам. Вообще, финансирование медицины в странах бывшего СССР — это отдельная, довольно печальная тема.
— Расскажи, что входит в обязанности патологоанатома. — В наши функции входит как посмертная, так и прижизненная диагностика заболеваний, причем посмертная — вскрытия — это меньшая часть нашей работы. Большую же часть времени мы разбираем и изучаем под микроскопом то, что отрезали/соскоблили хирурги, гинекологи и онкологи. Например, диагноз «рак» не может быть выставлен без заключения патологоанатома. Основное орудие патолога — это микроскоп, а не секционный нож.
Вообще, я пошел на интервью, чтобы развеять бытующие стереотипы о моей профессии для ваших читателей.
Профессия патологоанатом необходима для того, чтобы врачи клиницисты могли учится на собственных ошибках, для того, чтобы верно распознавать опаснейшие заболевания и продвигать медицинскую науку вперед
— Существует такой народный образ нелюдимого патологоанатома. Действительно ли выбор профессии связан с нелюдимостью? — Хм... Вопрос немного глубже, чем вы предполагаете. Как говорится: «Я вам не скажу за всю Одессу...», но про себя сказать могу. Мое окружение вряд ли назовет меня нелюдимым, однако в работе я бы предпочел относительную тишину прозектуры (патологоанатомического отделения больницы) гулу амбулатории или стационара.
В моей работе есть несколько преимуществ перед клиницистами и другими диагностами — например, патолог может позволить себе в непонятном случае перевернуть вверх дном всю библиотеку в поисках ответа. Как вы понимаете, реаниматолог или хирург о таком не могут и мечтать. К тому же я человек, который жутко не любит людскую глупость, а врачи других специальностей имеют дело, в основном, именно с последствиями этой самой глупости. У меня бы не хватило терпения. Из тех патологов, которых я знаю лично, я ни одного не могу назвать «нелюдимым».
— Как долго ты работаешь патологоанатомом? — Один год.
— Совпали ли ожидания с реальностью? Было ли что-то в работе, чего ты не ожидал? — Конечно. Я ожидал, что меня хоть немного, но будут учить. Но как-то приходится всем самостоятельно овладевать. Но такое положение дел — это исключение, а не правило, есть довольно объективные причины, почему на меня мало времени — это отдельная история...
— То есть у тебя есть наставник в виде другого врача? — Вообще интернатура делится на очную и заочную части. Очная часть — это лекции, семинары и прочее такое, а заочная — работа в отделении под присмотром старших коллег. Меня ужасно разочаровала очная часть, так как патологическая анатомия больше про знания, чем про навыки, а на кафедре до меня дела никому не было. В больнице же я работаю напару с заведующим, больница небольшая, соответственно, и работы не очень много, так что я всегда могу спросить у «шефа» что-то, что мне непонятно.
— Ты упомянул использование информации из библиотеки. Получается, сколько бы врач ни учился, искать информацию в справочнике не порицается? — Более того — поощряется. Я понимаю, что немедики воскликнут: «Как же так! Чему вас только в ВУЗах учат?» Но я бы хотел, чтобы такие люди задали себе вопрос: если все врачи люди, а все люди ошибаются, то какого доктора они бы выбрали для себя — того, кто сомневается и много раз перепроверяет свои решения, или того, кто упрямо отказывается использовать литературу и советы коллег даже в сложных случаях?
Скажем так — тот врач, что все время сомневается, поможет меньшему количеству людей, а тот, который не сомневается никогда, убьет намного больше, чем вылечит
— Когда тебе приходит новый материал для исследования, нужно ли тебе подробно знакомиться с информацией о больном? — Всегда. Я сперва изучаю направление/историю болезни, а только потом подхожу к банке с биопсией или к телу и провожу необходимые манипуляции. Иногда нужно что-то уточнить и приходится связываться с лечащим врачом для уточнения какой-либо информации, что не написана в документах.
— Какой процент от рабочего времени занимают вскрытия, а какой — работа с тканями живых пациентов? — В разных прозектурах по-разному, но в среднем где-то 30% вскрытий на 70% биопсий.
— Влияет ли знание о возрасте, поле, истории болезни человека на твое эмоциональное состояние при исследовании? — Я бы соврал, если бы сказал, что совсем не влияет — неприятно думать о трупе, который ты готовишься вскрыть, как о человеке, который мыслил, чувствовал, страдал и радовался, поэтому в тех моргах, в которых я был, лицо покойного накрывается полотенцем — так намного проще работать. Лично у меня все подобные мысли вылетают сразу после первого разреза кожи, потом нет времени думать ни о чем, кроме рабочих моментов.
— То есть ты стараешься свести сочувствие к минимуму? — Сочувствие трупу вряд ли поможет, а при исследовании прижизненного биопсийного материала оно тоже бесполезно — я в любом случае сделаю всё, что в моих силах, чтобы правильно поставить диагноз, независимо от личности, которая стоит за баночкой или пробиркой. Извините уж за пафос, но это так. Сочувствие вообще опасная штука для врача. С ним нужно быть очень аккуратным.
— Работаешь ли ты с телами детей? — Это входит в мои обязанности, но пока не доводилось. Не могу сказать про то, каково мне будет вскрывать труп ребенка, но точно скажу, что это дело очень ответственное, так что уверен, что буду сильно нервничать.
— Сталкивался ли ты с ситуацией, когда при вскрытии тела выяснялось, что смерть была насильственной? — К счастью, нет, ведь такая ситуация — это жуткий геморрой для патологоанатома. В таком случае я должен остановить вскрытие и вызвать судебного медика со следователем, чтобы дальше судебник вскрыл, а следователь записал мои показания.
— Есть ли в профессиональной среде какой-то особый сленг? — Хм... Микропрепараты зовутся «стекла» — это, наверное, самый сленговый сленг у нас. Приготовление самих микропрепаратов называется «проводка», но, правда, это не сленг, а вполне себе термин, так как встречается и в литературе. Ну и общемедицинский сленг как-то «тубик», «сифак», «рачок».
— Приходилось ли каким-то образом общаться с родственниками больных/усопших? — Само собой. Патологоанатом выписывает врачебное свидетельство о смерти, которое выдается на руки ближайшим родственникам, забирающим тело. Так что не общаться довольно сложно. Что до анализов — в некоторых больницах есть практика, что патологоанатом сообщает заключение непосредственно больному, но обычно мы передаем результаты исследований лечащему врачу.
— При общении с ними пытаешься абстрагироваться или можешь дать слабину? Наверняка люди, забирающие свидетельство, находятся не в совсем спокойном состоянии. — Чаще становится смешно, нежели грустно. А точнее, та самая ситуация, где «и смех, и грех». Люди действительно бывают в неспокойном состоянии, но чаще это обусловлено состоянием алкогольного опьянения. У моего наставника бывали случаи, когда забирали не тот труп, а потом, когда приезжали родственники второго умершего, их вызванивали, они возвращались и скандалили, мол, чего их обманули. Те же люди, для которых это утрата, а не повод выпить, ведут себя вполне достойно. А насчет «слабины» — вряд ли. Это их горе, а для меня это лишь работа, как бы цинично это ни звучало.
— Ошибка в исследовании биопсийного материала может дорого стоить. Давит ли на тебя такой груз ответственности за чужую жизнь? — О, более чем. Часто от моего заключения зависит дальнейшая тактика лечения больного, и если в случае с однозначно доброкачественными опухолями ошибка допустима, то когда возникает вопрос о злокачественности, никакой погрешности места нет. Либо опухоль доброкачественная, и человек уйдет домой, либо злокачественная,и ему предстоит радикальная операция и/или курс химиотерапии. Думаю, никто не обрадовался бы, узнав, что ему что-то отрезали зря.
— Легкие курильщика и правда черные? — Да, как и легкие некурящего. Не так все страшно, как на пачках сигарет, но лучше не курите.
— Внезапно. Они сами по себе такого цвета? — Нет, не такого. Черные вкрапления — это пыль, дым и сажа от выхлопов и прочих окружающих нас «бяк».
— Находил ли какие-нибудь инородные предметы в трупах? — Снова таки могу лишь поделиться чужим опытом: заведующий множество раз находил операционные расходники — от тампонов до большого куска марли, кстати, находившегося в брюшной полости много лет.
— Реалистично ли показывают аутопсию в сериалах и фильмах? — Думаю, что ответ очевиден — нет. Вряд ли какой-то режиссер будет реалистично передавать звук чавканья и хлюпанья крови при извлечении органокомплекса из тела, испачканные руки и фартук. Я, как бы странно это ни звучало, не люблю аутопсии, многие из моих старших коллег разделяют это мнение. Но ничего не поделаешь.
— Как к твоей работе относятся друзья и близкие? — Мама первое время была в шоке от моего выбора, сейчас с бóльшим пониманием относится, но подробности ей лучше все равно не рассказывать. А друзьям, я полагаю, нравится осознавать, что в их окружении есть человек с неординарной профессией.
— Боишься ли смерти? — Я вроде как живой. Так что боюсь, конечно. Но больше боюсь страданий.
— Какой вид смерти предпочел бы для себя? — Как там Воланд говорил: «...Не лучше ли в компании хмельных красавиц и лихих друзей переселится в иной мир, выпив яду?..» Любой быстрый и безболезненный, если серьезно.