Невидимый забор ЕГЭ
Некоторые из моих учеников сдали ЕГЭ и получили дипломы. Недавно я рассказывал, как ученый и философ поспорили о сознании на бутылку вина, про модели слабого и сильного звена в науке, но это все где-то там, за океаном. Как все устроено у нас? Ученым нужно откуда-то браться, в них вырастают, так что я верю, что наука зависит от качества общественного образования. А значит, говорить стоит прежде всего о школах. И в бытовых разговорах, и среди чиновников иногда возникают дискуссии о плодах такой стандартизации образования, которую мы имеем сегодня в форме ЕГЭ.
Единый формат вводили с обещаниями побороть коррупцию и дать возможность провинциальным кулибиным-ломоносовым поступить в престижные университеты. Звучит даже слишком хорошо: вроде бы и слабое звено закрывается, и выделяется сильное звено в лице дарований с сотнями баллов. Нельзя сказать, что коррупция в итоге была побеждена — ее вообще невозможно победить в отдельно взятой сфере, это всегда вопрос власти в целом. В реальности коррупция приобрела более организованный, централизованный вид, перейдя из приемных комиссий и кабинетов ректора в администрации и школы. Чаще всего говорили о ЕГЭ-туризме и утечках заданий. С каждым годом под знаменами борьбы с коррупцией сама процедура стабильно ужесточалась. И все же в 2009-2011 годах говорили о том, что коррупция за десятилетие ЕГЭ выросла “в 20-25 раз”. Стало ли легче сдавать экзамены и поступать? Ничуть. Образование не стало доступнее, ведь теперь огромные деньги платятся репетиторам, бюджетных мест слишком мало; образование не стало качественнее, потому что вместо получения знаний, навыков и социализации в среднем четыре года дети затачиваются под формат тестирования с ежедневным напутствием “вы не сдадите, лодыри” от школьных учителей.
Иногда я слышу вопрос “а как было бы лучше”? То есть, какая система образования была бы более эффективной, чем есть сейчас? Стоит ли отказаться от ЕГЭ, не вернет ли это коррупцию (совершенно ложная дихотомия)? Можно бесконечно восхищаться советской школой и якобы похожей скандинавской моделью, но школа не существует вне социального контекста. Безусловно, массовое бесплатное образование и сильная математика — это прекрасно, но по нынешним выпускникам того периода, людям предпенсионного и пенсионного возраста, нельзя сказать, что в большинстве своем из советской школы вышли массово грамотные и способные критически мыслить граждане.
Система, которую мы имеем сейчас, с ЕГЭ и порядками режимного объекта — идеальная для целей, поставленных на самом деле. Если мы хотим выявить наиболее талантливых детей и сделать ставку на то, что из них получатся великие ученые и музыканты, необходимо разнообразие подходов — подход “сильного звена”. На деле имеем культ высшего образования, принуждение к школе, но только к одной ее модели, контролируемой государством. Доступность образования стала еще более далеким мифом — формально можно получить бюджетное место бесплатно, но за него тоже надо платить репетиторам.
То же самое происходит и со стандартизацией экзаменов. Можно представить себе равенство как возможность каждого человека перелезть через один и тот же забор, вне зависимости от его роста. А можно представить себе равенство как раздачу лестниц одинакового размера; кому-то они не нужны, кому-то их не хватит. ЕГЭ — это как раз такая раздача лестниц, причем во многих семьях говорят о разнице в сложности вариантов в зависимости от регионов, так что, возможно, не такие уж они и равные. Это очень непрозрачный барьер, отсекающий людей прежде всего по материальному признаку. Подача апелляции может как добавить вам пару баллов, так и отнять, так что сомневаться в работе механизма не стоит. Дальнейшее ужесточение процедуры не имеет никакого смысла, когда существует не менее непрозрачная процедура целевого набора в университеты — правильным детям дадут ключи от калитки, ни через какие заборы перелезать не нужно.
Государственная школа отражает идеальную модель формирования общества и его отношения с властью. Механизмы влияния недоступны и скрыты кучей занавесок, деньги родителей обеспечивают теневые отношения, а связь ученика и учителя скорее напоминает субординацию между двумя бюрократами с рисованием (и списыванием) отчетов. Фактически сегодняшний ученик представляет собой расколотый и эвтаназируемый субъект: он переключается с режима “будь лучшим или сдохни” на режим формального сковывающего труда и обратно; его воспитывают так, чтобы он не мог выжить и пробиться самостоятельно, без участия государства. Это же самое государство любит гражданина как ветхозаветный бог: оно требует жертв, но имеет право эти жертвы не принять — не указать в документах и справках, например; социальная обязанность государства подается как удачливая милость. Ученик обязан переплавить себя в школьной системе образования; высшая школа для многих становится единственным способом не попасть туда, куда им не хотелось бы. Хотя бы не сразу.
В этом отношении все образование в целом оказывается практически настолько же манипулятивным, как и сам статус гражданина. За последние полтора года гражданство обросло упрощенными условиями получения (например, контрактная служба), но в то же время оно дополнилось дюжиной поправок, описывающих условия его лишения. Государство видит наметившийся демографический кризис, и отвечает на него биополитическим империализмом на древнеримский лад. Юным гражданином может стать ребенок, рожденный вне географических границ империи и отлученный от собственных родителей и родины, школа — место его инициации, идеологического воспитания. Выходит, что можно принадлежать стране не по месту рождения, а в результате юридических процедур и идеологического воспитания, на которое сегодня делается заметный упор в школах. Сюда же все эти "уроки о важном" и так называемые традиционные ценности, которым по статистике как раз нам стоило бы поучиться у европейцев. А если ребенок все же не проходит индоктринацию и что-то себе думает, то с его гражданством происходит ситуация из сексистского анекдота про никогда не опаздывающую жену: “если она опаздывает, она уже не моя жена!”.
Пожалуй, одно из самых разрушительных следствий ЕГЭ в далекой перспективе — производство недоверия среди учеников. Достаточно рано каждый из них понимает, что сидящие за партами вокруг — его конкуренты при поступлении. Любые материальные или классовые различия при таких данных способны многократно усилить неприязнь. ЕГЭ действительно может стать идеальной процедурой проверки стандартных знаний, но при нашем распределении доходов властный класс может просто купить образование за границей, остальные воспользуются лазейками целевого набора. В зависимости от того, по какую сторону линии медианного дохода вы находитесь, образовательный механизм может покажется вам либо идеальным, либо безнадежно сломанным. О популярных дебатах ученых, впрочем, нам в любом случае остается только мечтать.