О «Лучшем» в «нас»
На свою голову зачем-то посмотрел недавние дебаты Вахштайна и Шульман, где последняя в очередной раз отмывала пинкеровскую книгу «Лучшее в нас» и стоящую за ней идею, что насилия стало меньше, и вообще кругом сплошной прогресс и цивилизация. Рад, что у господина Вахштайна в кои-то веки появился собеседник, способный осмысливать сказанное, хотя Шульман и явно грешила тягой к перебиванию там, где это совершенно не было уместно. Но я-то про Пинкера хотел сказать.
Вкратце, Пинкер говорит следующее: жизнь древних кочевников и обществ охотников-собирателей была полна насилия и жестокости, потом мы перешли сначала к оседлости, а затем и к полноценным государствам. Каждый такой переход ознаменовался спадом насилия, а сегодня стало прямо совсем хорошо. Почему оседлость и возникновение государств (кстати, не очень любимых Пинкером) привели к спаду насилия? А это все потому, что мы хорошие, и еще технологии появились. То есть, ответа на вопрос "почему", на самом деле, в книге прямо не звучит, есть только якобы изображающая этот тренд статистика. Та же самая статистика, правда, не учитывает ни интенсивность конфликтов, ни размазывание потерь по времени. Зато появляется классный фактоид для разговора на работе: а вы-то знали, что больше всего крови пролилось не за две мировые войны, а во время мятежа Ань Лушаня в VIII веке?
Вообще, «Лучшее в нас» известна своими огромными проблемами в части методологии и работы со статистикой. Весь текст Пинкера строится на предпосылке очень узкой трактовки понятия «насилие» (которой он, к слову, не дает), выводимой из крайне избирательно подобранной статистики. Выборка позволяет ему выстраивать линейную историю от “плохого и жестокого прошлого” к “светлому и полному гуманизма настоящему”. То есть, Пинкер рисует старый добрый марш прогресса из эволюции — маркер подгонки данных под большие нарративы. Шульман в конце дискуссии не находит ничего лучше аргумента “сегодня вероятность того, что вас убьют на улице, ниже — значит, насилия стало меньше, еще мы победили рабство".
Есть достаточно меткий тезис, что чем более всеохватной и гуманистской по своему посылу является какая-то этическая система или идеология, тем сильнее ее носители расчеловечивают другого. Это как раз идеальная иллюстрация техноутилитарного взгляда, который Пинкер последовательно практикует в своих текстах — давайте просто посчитаем трупы и накинем коэффициентов. Это совершенно неродные области для когнитивного психолога, переболевшего сциентизмом, усугубленным до стадии квантофрении — одержимости статистикой и числами. Поэтому восстание Ань Лушаня у него выходит одним из самых кровопролитных в истории человечества, после чего все люди на планете Земля, не сговариваясь, решили стать добрее друг к другу. Причины Пинкеру не очень интересны: 36 миллионов потерь было не в количестве жизней, а в записях о переписи населения, система которой вместе с налогообложением попросту развалилась на фоне этих событий. Исторические свидетельства тех лет так же не позволяют совершить прыжок от данных переписи к количеству трупов, которым так озабочен Пинкер. Именно инвентаризация мертвых тел оказывается практически единственным признаком насилия, отчетливо прослеживаемым в книге.
Мотив понятен — чтобы дойти до точки "мы менее жестоки сегодня", нужен как можно более жестокий старт истории, а самая скверная жизнь все еще лучше смерти. В доисторических временах, где никакого учета не велось, Пинкер просто суется в несколько подходящих захоронений, смотрит процент возможных насильственных смертей и проецирует на весь регион. Представьте, что далекий последователь Пинкера оценит кровожадность нашей эпохи, ориентируясь на мемориал жертвам Холокоста в центре Берлина. Умножим на количество городов, и дело в шляпе.
Статистика — единственный фундамент книги, и она здесь неверна. Но по-моему, все становится на нужные места, если задаться вопросами “что такое лучшее” и, что важнее, в каких таких “нас” оно растет. И ученые со своими violence studies, и философы, и историки как раз бьются над подобными вопросами, и с насилием все очень непросто. Впрочем, специалисты, в чьих областях пытается оперировать автор, сходятся в одном: в книге много вранья. Если говорить о статистике и истории, можно привести ряд заметных работ и публикаций.
В антропологических статьях The Phylogenetic Roots of Human Lethal Violence и Lethal Violence Deep in the Human Lineage опровергается установка о повышенной кровожадности и насилии в ранней истории человечества — дополнительный комментарий специалиста к этим двум статьям можно прочитать здесь.
Определенную известность в свое время обрел ответный анализ Нассима Талеба и Паскуалля Сирилло, бьющий по методологии и статистическим экстраполяциям книги. Согласно их позиции мысль о "Долгом мире", воцарившемся после Второй Мировой - следствие ошибки при работе с выборками в неопределенных условиях и неполными данными. Внушительное количество крайне жестоких и интенсивных конфликтов второй половины XX века не беспокоит сон целого заповедника статистических химер Пинкера.
Продолжая тему статистических проблем, стоит упомянуть и специфический подход к масштабированию, позволивший Пинкеру прийти к заключению об особом статусе восстания Ань Лушаня, якобы затмевающего мировые войны XX века. Нельзя просто накинуть пару множителей, чтобы подогнать под общий знаменатель количество живших в разное время людей — именно размер населения и оказывается одним из важных факторов насилия, при этом рост населения коррелирует с уменьшением насилия вне зависимости от способов организации общества. К тому же, размер армий не растет прямо пропорционально вместе с населением — мы не можем совершить прыжок от правдоподобного сценария "25 воинов в племени из 100 человек" к 25 миллионам солдат при населении в 100 миллионов. Это невозможно как минимум на уровне логистики и эффективности управления.
От историков Пинкеру прилетает за работу с источниками. Например, за вписывание викторианских пыточных устройств (не имеющих свидетельств применения) в мрачное средневековье и вообще страсти к художественным образам типа железной девы. Или за тезис о том, что монополия государства на насилие приводит к его снижению, и пика цивилизованности мы достигли в период Просвещения. Исторической проблематике посвящен целый сборник статей On Violence in History, статьи из которого можно почитать на JSTOR.
Вслед за статистикой и методами дает трещину и фундамент, на котором Пинкер возводит свою конструкцию мысли. Невозможно не читать доклады историков и исследователей войн, как и невозможно сегодня читать новости, не задавая вопрос о том, где все эти "мы", в которых растет и множится "лучшее". Если насилия и правда стало меньше, то какого? Если и правда мы стали лучше, то почему не все? Об ужасах железных дев и проломленных черепов древних людей весело читать на безопасном расстоянии, когда об этом говорят как пройденном этапе, возвращение к которому невозможно — мы стали слишком хороши. Но стоит нырнуть хотя бы в недавнюю историю, заботливо проигнорированной Пинкером, и вся картина рассыпается. Вот, например, абзац из книги Blood Diamonds о событиях 90-х в Сьерра-Леоне: массовый террор, кампании по ампутации конечностей, изнасилования, рабство.
Можно, конечно, махнуть рукой и сказать что-то в духе "ну, это ж африканцы какие-то, они не мы". Но Грег Кэмпбелл в книге наглядно показывает путь от становления компании De Beers, абсолютно колонистского по своей природе предприятия, до алмазной лихорадки, продажи оружия просвещенными государствами и включения этих территорий в глобальную экономику, по мнению Пинкера вытащившую всех нас из насильственных пут. Так какие тогда мы, где эти "мы" заканчиваемся?
Разлом в логике Пинкера (куда более глубокий, чем кажется на первый взгляд) становится более заметен при чтении его же текста-манифеста Enlightenment Now («Просвещение продолжается» в русском переводе), где он более открыто заявляет свою позицию неолиберального техноутописта; если уж вообще тратить время на «Лучшее в нас», то для лучшего понимания придется погрузиться и в «Просвещение».
Неолиберал рейгано-тэтчеровского образца в Пинкере проявляется на словах о том, что нам всем и всегда становится лучше жить от увеличения общего благосостояния. “Нищий” у Пинкера получает 1.90 долларов в день (согласно определениям ООН), с доходом выше этой отметки уже можно жить; человек с 2 долларами в кармане уже не является нищим, “испытавший насилие” — исключительно мертвец. Пинкер одновременно и приписывает государству роль усмирителя, толком не говоря о феномене массовых репрессий, и говорит о том, что от государства не так уж много толку, слишком много бюрократии, и тут же в качестве доказательства прогресса приводит возникновение концепции прав человека. При этом игнорируется как и её весьма формальный характер, допускающий "техники экстремального допроса" (пытки, проще говоря), так и сам факт того, что сами гражданские свободы в той же Европе во многом возникли непосредственно благодаря насилию угнетенных. Подпитанный научными изысканиями расизм с "человеческими зоопарками", к тому же, достиг своего пика именно в XIX веке, вполне при этом дожив в институциональных формах вроде законов Джима Кроу до середины столь любимого Пинкером XX века.
Сделаю допущение, что Пинкер не менял своих взглядов между «Просвещением» и «Лучшим в нас» — главными факторами снижения насилия в этом случае по Пинкеру стоит считать развитие свободных рынков и технологий, а также торжество "буржуазных ценностей". Взаимоисключениям в этой части посвящена книга-ответка Darker Angels of Our Nature (её я как раз горячо советую). В ней обращают внимание на то, как Пинкер сознательно отбрасывает вопросы распределения богатства как несущественные в общей картине вещей, но я не представляю, как это можно сделать, если даже в США на момент весны 2020 года 400 богатейших американцев имели столько же денег, сколько 64% беднейшего населения, чуть больше 2000 богатейших жителей обладали такими же деньгами, как и 4,6 миллиардов беднейших обитателей Земли. Прекрасную иллюстрацию к этой статистике в свое время дал Кори Доктороу историей о компании Uline и династии Юлайнов, вложивших огромные деньги и активно лоббирующих различные законодательные инициативы, угрожающие правам рабочих, женщин и меньшинств. Если свободный рынок превращает права в услуги, а работу — в труд бесправного, не появляется ли здесь пространства для институционального насилия; что там с рабством, Екатерина Михайловна? На действительно свободном рынке компании стремятся обойти конкурентов и максимизировать прибыль. Лучший способ для этого — стать и монополистом, и полисимейкером. В книге Limits of Neoliberalism этот процесс описывается как переход от "монополиста к доминатору"; низкие зарплаты и истории про справление нужды в бутылки на бегу доставщиками Amazon возможны не потому, что это сеть сверхбюджетных подпольных производств, а именно потому, что это одна из крупнейших компаний в мире. Конкуренты покупаются и выдавливаются, неудобным политикам оказывается соответствующее сопротивление.
Говоря же о снижении количества кровопролитных конфликтов и технологиях, то стоит заметить, что речь тут может идти только о конфликтах между конкретными государствами. Факторами в этом случае стали взаимное ядерное сдерживание и гонка вооружений, в своем действии неизбирательных. Неоднократно звучащая с середины XX века риторика о тотальном ответном уничтожении — как раз предмет изучения ряда наук; мир частично держится на обещании экзистенциального уничтожения первого нападающего. Средства обороны и оружие при этом в целом легко превращаются в средство насилия — мысль о том, что никто не полезет на вас с пистолетом, если пистолет есть у вас, целиком основана на том, что обе стороны действуют честно и рационально. Не говоря уже о том, что ядерное оружие может легко использоваться (и используется) как дубинка при шантаже. Даже будь Пинкер прав, и даже если бы технологии примиряли людей, мы вынуждены воображать ядерных террористов так же, как древние люди воображали хищников в кустах, подстегивая гонку именно технологий уничтожения, а не каких-либо еще. Если не самолет, то дрон, если не авиационная бомба, то ракета с дальним радиусом. Едва ли при этом можно отрицать, что именно технологический прогресс принес носителям власти (неважно, говорим ли мы о техномиллиардерах или диктаторах) лучшие дары: технологии тотальной слежки, контроля и цензуры. В этом отношении я согласен с авторами Darker Angels of Our Nature: технократические и неолиберальные ценности если и уживаются, то с большим трудом. Но Пинкер умудряется воскресить даже уже вроде бы разрешимые внутренние противоречия.
На мой взгляд, ни одна книга в истории книгоиздания в России не привела к такой провинциализации знания, как именно эта книга. Пинкер все время лезет в чужие дисциплины и не пытается даже разобраться с тем, как они работают, ссылается на сайты музеев, абсолютно игнорирует труды и взгляды, описанные в XX-XXI веках, и их проблематику, если они не вписываются в его нарратив. Он занимается откровенным подкручиванием статистики, выводит нафталиновые нарративы про "мрачное средневековье", ультра-жестоких первобытных дикарей, Гуманистское Просвещение (про якобинскую диктатуру и теории связи модерна и жестокости места в книге не нашлось) и европоцентризм. Такие книги я склонен считать опасными — достаточно, чтобы написать этот текст — именно по той причине, что они создают иллюзию знания и понимания. Вы узнаете пару фактов про китайский VIII век, но подается это так, будто вы узнали что-то про всех нас, людей и человечество в целом. Такой сахарок для мозгов сладок и пленителен, и он же сделал книгу не просто известной, но "Важной". Таких книг было много. Лейбниц в 1710-м на страницах «Теодицеи» писал о том, что мы живем в лучшем из миров; Норман Энджелл в «Великой иллюзии» 1913 год предсказал вечный мир, ровно за четыре года до одной из самых разрушительных войн в истории, когда насилие обрело технически промышленные масштабы. В 2018-м Пинкер в «Просвещение продолжается» написал, что общества стали здоровее, богаче, свободнее, счастливее и образованнее, чем когда-либо. Что было потом, вы и так наверняка знаете.