Про моих любимых
Алиска, стремительная, летящая
Алиска, стремительная, летящая: обнять прижать, поднять, вынести на себе из огня, не отпускать никогда никуда, задушить от любви и насмерть, быстренько, пока не разлюбила, потому что потом все не в кайф, и вообще будет новый проект, - она и привезла мне из далёких южных краев, кроме себя, такую нежную рыжую Лесину, которая вежливо поздоровалась с домом, с аккуратненьким книксеном произнесла "я - Инка", и напомнила детским, хрустальным таким голоском, что они уже ко мне ехали, как раз перед новым годом, но не доехали, а подарок был сбережен, и вот он, и открыточка тоже, написана разными цветными карандашами. Все хранилось с надеждой все восемь тучных и тощих месяцев, - "столько ехали, что можно было уже и родить".
И шарик такой на ёлочку, - на ёлочку! - в нежных руках, ах, хрупкий как наша жизнь...
И причем тут, действительно, календарь? Кто о нем помнит, и кто может на него ориентироваться из этих, отражающих солнце, одаренных всем на свете созданий, способных раскрутить и пространство, и время, куда хотят. И они даже знают порой, куда именно надо крутить! А когда не знают, они заводят детей и собак, и те их ведут по своими тропинкам, протаскивая сквозь свои ритмы, поверяя свои заморочки, проверяя на прочность. А эти, как-будто ведомые, счастливые, то смеются, то плачут, то, щёлкнув пальчиками, сворачивают вселенную в свиток, то раскручивают как скатерть, полную яств для богов, и тем, последним не устоять, - мчатся с небес к столу, пытаясь соответствовать, угодить, оборачиваясь виноградными гроздьями, шлепаются и разбиваются о твердую землю, то есть о жестко организованную - на самом деле - структуру умов, ценностей, профессионализма этих легчайших, - если смотреть невнимательно и свысока, - созданий, и разливаясь вином…
А им, созданиям, что? Умылись напитком богов, рассмеялись, да и пошли. Сильные-сильные девочки!
Лучше самой Лесиной никто не расскажет, как она шла по пути пилигримов, сама, одна, без навыков и языков, ориентируясь на звёзды и море.
(Это один из текстов. Там их много вокруг:)
https://m.facebook.com/story.php?story_fbid=2375828922493891&id=100002004205765
Я лежала тогда, мордой к стенке, потом разворачивалась и писала рассказы, пытаясь шорохом переплетения слов заглушить игры страха. "Шлёп, шлёп", - раскладывала судьба пасьянс - карты ложились то гибелью вверх, то жизнью вниз, - всё одно. А когда я не писала, я читала, как идёт Инна Лесина, шаг за шагом, метр за метром, день за днём, с рюкзаком, идёт! Вот она, только что пережившая свой рак и свою химиотерапию, и поднявшаяся, и организовавшая огромную передвижную выставку фотографий самых красивых на свете женщин, прошедших мастэктомию
https://liveit.splashthat.com/
И тогда, кажется, мы и договорились встретиться. Так просто, через ФБ. То есть я попросила ещё ссылки на ее фильмы, поразительные, и послала что-то своё, и точно уже решила: выживу - обниму.
И тогда же, пока я лежала, мне писала Алиса, в том же ФБ, кричала, выстраивая слова в такой ор, от которого разворачивалась и испуганно текла туда, куда надо, прокисавшая от химии кровь. Она кричала, Алиса, что вот сейчас, немедленно возьмет свою виолончель, и, взвалив ее на спину, (тогда ещё и машины не было), пойдет ногами, пешком, из Гиват Бреннера в Хайфу, и дойдет, и будет сидеть у кровати, и играть, пока я не выздоровлю, сутками, а спать на полу, и не отойдет ни на миг, и "Юдит, я стольких похоронила уже, что больше нельзя, понимаешь, никак нельзя, пусти меня в дом, и я не дам тебе умерееееть!"...
И вот тот дом, и новый, и сад вокруг, и весь город, и сердце, и душу мою с тех пор затопило любовью, такой плотной, истинной, такой безусловной, которой они не знали с сотворения мира.
И как-то она, Алиса, я не знаю когда, ну, скажем, на днях, одновременно с виолончелью, уроками, концертами и растущими дочерями, в секунду выучила итальянский и перешла к испанскому и французскому (эпидемия? - освободилось пару часов)). И, как обычно, сметая само понятие времени, стремительно - с человеческой точки зрения - выстроила цикл за циклом, гениальные курсы уроков иврита. И последний невероятный прорыв в освоении новых, вообще любых материалов - ее авторская Карусель.
https://m.facebook.com/groups/1679829948988555?view=permalink&id=2387713168200226
...И вот они, обе, и я, и мой Алик (который счастлив, потому что ему рассказывают и показывают, как это бывает у девочек), и вино, и еда, и дом. Ах, как они показывают, как это у девочек, эти девочки: пластика, мимика, сцена - всегда! И течет оно все, как музыка, потому что обе отравленные навеки (фортепиано и виолончель, они всегда правят строй!). И потом, все равно про что: и когда про детей, и когда про родителей, и когда про себя, - все равно про музыку.
И так у них получается, что они - про Небо, даже когда про землю, и про Свет, даже когда про тьму…
И вот, что я хочу спросить Тебя, Господи: кто прокладывал наши пути, такие тяжёлые, если честно, такие не огороженные перилами, провисающие порой над бездной, такие издалека и друг к другу?... ну в общем, Ты Сам знаешь лучше, Господи. Мы же из совершенно разных времён! Мы же из трех поколений вообще, абсолютно разных, у нас разные географии, истории, политики, системы координат...
Вот ведь передо мной две девочки, недавно совсем познакомившиеся: да они даже из молекул разных, и мне это видно!
Разве что плотность такая, Господи, специальная, и способность пропускать и трансформировать Свет...
Так устроена жизнь
Когда восемь лет назад Алику спасали сердце, тромб попал в мозг и случился инсульт. Я позвонила, конечно же, Мишке Глейзеру, в Иерусалим.
-Ага, - сказал он, - я все понял и выезжаю.
Он сидел рядом с Аликом, да и со мной, в Хайфской больнице, безвылазно, пока полностью не прояснилась картина.
Я помню, как Алик не мог нарисовать циферблат. Выдавал словесные построения, порой гениальные, но бесконечно далёкие от действительности… Если бы Мишки не было рядом, я бы с действительностью распрощалась.
Все месяцы, пока Алик восстанавливался, уже дома, Мишка был либо на телефонной связи со мной, либо рядом физически.
Разваливалось у него, у Алика, в организме… в общем-то всё. А потом, через пару лет он упал, и очень плохо упал. Они сразу приехали, Глейзеры, Миша с женой Ирой. Моментально. Из Иерусалима в Хайфу. А дальше мы выживали, выползали миллиметр за миллиметром, исключительно благодаря телефонным консультациям, круглосуточным.
Мишка с Аликом познакомились пятнадцатилетними юношами в КЮИ - клубе юных искусствоведов Пушкинского музея. Потом вместе не поступили во второй медицинский. Через год вместе поступили в первый. Женились-разводились-женились. Работали долгие годы в Басманной больнице: Мишка заведовал неврологическим отделением, Алик - терапевтическим. Перебрались одновременно в Израиль…
Вот тут, на фотографии два этих красавца. Господи, 75 лет, спасибо, дожили, добрались…
У них планы и споры. Они друг друга перебивают, настаивают на своем.
А воспоминания у них, как они, лет пятьдесят назад, или сорок, срывали больничные конференции заведующих отделениями, потому что не могли удержаться от хохота, и заражали им уважаемых присоединяющихся коллег..
На фотографии ещё любимая Саша Глейзер, средний ребенок, самый главный и лучший на свете детский врач.
Вот зачем ей, маме двух девочек, вкалывающей больше часов,чем существует в сутках, тащиться через пол Израиля, в ветер и дождь?
-Ну а как иначе-то? - рассуждает она, - каждый год, 31 декабря мы с друзьями… ну то есть 25 января мы ездим на день рождения к Алику/Саше Чачко. Так устроена жизнь!
В этом году 25-е у нас неоднократно переезжало, поскольку Алик не мог оторваться от своих любимых корононосных больных. Но в первый же молниеносный перерыв между всеобщими отрицательными тестами Глейзеры здесь. А если они здесь, то день рождения состоялся.
Вот, живые такие, родные, вполне радостные.
Шпроты, грибочки, селёдочка, Remy Martin))...
Права Сашка: так устроена жизнь.
Когда ситуация привязывает тебя к дому, ты теряешь полмира.
Когда поселяется и набирает силу, заполняя пространство дома, болезнь, ты теряешь оставшуюся половину.
Да, конечно, параллельно из ничего, как водится, за семь дней, лет, столетий, а точнее, одновременно с созданием времени создаётся мир, которого не было, мир внутри.
Он притягивает особых людей - тех, которые не отворачиваются от новой тебя - невыездной, не летающей, не разбрызгивающей свет и далёкой от света, уставшей, тяжёлой, сосредоточенной на проблемах физического выживания…
Вдруг скачок в 90-е: “Вести” и все вокруг, а было там столько всего, что давно оформилось в эпос, но нет и не может быть книги, способной вместить в себя все бушевавшие страсти, рождённые тексты, недооценённые и наоборот таланты, годы счастья, бесстрашия, прорывов, переворотов, обид и побед. Отдельно - про Эдика Кузнецова, Ларису Герштейн (и поскольку нет ничего случайного, вчера оказался год с ее смерти)...
Всем этим сумбурно мы с Машей делились с Олей, которой здесь вовсе не было в ту эпоху (а пока облекаешь в слова минувшее, мешает смущение: а была ли эпоха, и если была, то куда ушли эти десятилетия, и когда, и зачем?). И нам надо было что-то ей прокричать, а ей, Оле, за которой иные пространства, миры, времена, расслышать, принять, немедленно полюбить и именно так, как мы, и одновременно уже совершенно иначе, потому что корни она пускает совсем по-другому… Но божежмой, как стремительно! И как же она ослепительно расцветает!
Что ещё? Пирог ее, Олин, был великолепен, вино - белым, мы хорошели с каждым глотком, и возвращался свет, и возвращался смех.
Больше пятнадцати лет я не была в Эйн-Ходе,
а до того столько же лет не представляла себе жизни без. Там вина лились реками, там беспрестанно накрывались столы, там принимали всех, к кому влекло сердце, со всего мира слетались туда те, кого хотелось обнять, там смеялись, там пели, любили и там (в перерывах, конечно)) создавались шедевры.
Потом похоронили Женьку (Евгения Абезгауза), потом Ривка с Мишкой уехали в Хайфу…
Но верные воспоминаниям о прошлом и упованиям на будущее Лёнька с Валюшей держат форпост. Оба они прекрасны! Таких больше нет.
Неповторимой, полной энергии, жизни, света, неиссякаемого таланта Валюше - 85. Солнце наше, будь здорова до 120, - ты всем нам даришь надежду.
Все это к тому, что вчера, наконец, удалось увидеть столько прекрасных (родных давно и недавно) людей, обнять…
(Фотографий у меня получилось мало, - так много снимали, но почти никто пока не прислал. Значит, сами поставят в других постах)
Боюсь, что история эта про шкаф.
То есть она про подружек, конечно, моих невероятных. Но и про шкаф, потому что он символ такой - предел, самый крайний край, за которым невероятно смешно. Когда все отступает, вот совершенно все, а остаётся хохот, и ничего тебе больше в жизни не остаётся, и такая спускается лёгкость… ну и конечно любовь.
В общем, однажды, сто лет назад, Машка в Цфате понервничала, полюбила там, разлюбила, это не важно совсем, а важно, что психанула, и пока выясняла отношения то ли с черными чарами, то ли с бледными ангелами, задрожало бедное небо и оттуда сорвался шкаф. Сверху. В смысле он на нее упал. С лестницы на лицо. На все остальное тоже, но кого уже это все остальное волновало, когда не стало лица? И вот она этим чем-то, оставшимся от лица, орет в телефон, тогда ещё стационарный, что на нее упал шкаф, и ей это дико смешно. И хохочет так, что мои слезы ужаса и сострадания, затормозив на полном ходу, изумленно всасываются обратно. То есть сначала я, верная себе, пытаюсь, как водится, разобраться в случившемся, чтобы встрять с разумным советом. Но с Машкой такая позиция не проходит, она не для того звонит, чтобы обмениваться рассуждениями, а для того, чтобы поделиться чувствами. Ну я и подхватываю, и начинаю постепенно включаться, и в какой-то момент мы уже перегибаемся пополам от хохота и соплей. Пропитаны всхлипами наши гимны уродским любовям, пронесшимся жизням и, как казалось тогда, завершающим биографии эпилогам. (Потом снова прологи посыпались, только успевай их отлавливать, но это другие истории). И Рутке тоже Машка звонила тогда, сто лет назад, заливаясь тем же звенящим хохотом. А Рутка на смех реагирует куда быстрее меня, - певица же, и природа ее изначально на звук настроена, и если он чистый, она вторит мгновенно. А тогда уж, по воспоминаниям, девушки оторвались по полной, завелись и улетели вообще, и носились по небу, заражая друг дружку лихим ведьминским хохотом, и слышно их было от Цфата до Иерусалима.
Пролетел век. Мы повзрослели немножко. И вот, совсем недавно у нас с Руткой одновременно начались зубные истории, захватывающее такое кино. Сначала я думала, что это печальные сериалы. Но я перепутала жанр. Если коротко, то моя изумительная губа поменяла и форму и цвет, потому что стоматолог вогнал мне в десну лекарство, много, от всего сердца. И от всей души пообещал, что оно рассосется. А оно - нет. Трудно было испортить мою неземную неувядающую красоту. Но удалось. А у Рутки совсем беда с синусом случилась в процессе лечения: неотложка, больница. Она мне оттуда звонит, вся в трубках, капельницах и в печали. У меня, говорит, на днях съёмки. И доктора просит: отпустите, голубчик! А он строго ей, мол, вы понимаете, что если вы прервете лечение, то вернётесь потом уже исключительно на операцию? А она: ой, счастье какое! Значит, можно его прервать?! И вылетает из больницы, счастливая, и мчится на съёмки, которые никак нельзя пропустить. Потому что в фильме сын Левка снимается в главной роли. А там в сценарии ещё роль стервы есть, чьей-то матери. И пока обсуждали, кого бы на эту роль пригласить, Левка сказал режиссеру: так ведь это же для моей мамы! Ее и взяли. А съёмки - в Хайфе, и мы раньше думали, что Рутка будет у меня жить и сниматься. А потом это все с зубами. У обеих. Потом стало ясно, что Рутка приедет на один только день. И мы запланировали встретиться вечером. Что-то пошло не так, и прямо утром Рутка вдруг пишет, что съемка закончилась, и скоро актеров организованно увезут обратно в Иерусалим. А я объясняю, что мне необходимо сейчас, за полчаса, попасть от одного к другому врачу, и при этом только пешком, потому что в связи с отсутствием и прививок и иммунитета, мне в общественный транспорт нельзя. А Рутка мне отвечает, что поскольку она не намерена уезжать, не повидавшись со мной, то прямо сию минуту мчится туда, где я нахожусь, а оттуда в огонь и в воду. И очень скоро я, не очень живая, действительно, нахожу на улице слегка ошалевшую Рутку, после ее больницы и ночных съёмок, и готовую, как верный друг, тащиться со мной далеко и долго пешком. А рядом с Руткой я вижу, неожиданно… большущий такой чемодан. Ещё рядом с чемоданом, в куче сумка, баул, пакет, куртка, ну, и всякое там по мелочи. Понимаешь, сообщает Рутка, надо было, конечно, оставить вещи в гостинице, но я там психанула, не подумала и уехала на такси. С вещами. Чего уж тут не понять? И вот мы стоим, такие тетки слегка подуставшие, по сути хрупкие, со здоровьем немножко подорванным, посреди города, перед долгим и трудным походом, смотрим на эту кучу вещей, которые нам тащить на себе, и слезы уже подкатывают. Но тут мы как обе вспомнили, одновременно, Машку со шкафом, и ее звенящий смех, которым она отравила навеки мир и наши сердца! Ну и перегнулись пополам, впав в безудержный хохот от всего этого: что было с нами давно и недавно, что будет сейчас и потом. И вот мы уже ползем по неаккуратно уложенному асфальту. Жарко нам, мокро нам, суставы поскрипывают, бронхи посвистывают. А Руточка мне сначала, мол, как красиво тут, как просторно, и воздух такой прозрачный (над промзоной, и правда, каким ещё ему быть?) А потом, постепенно, осторожно так, нежно: послушай, а все полчаса надо вверх?...
Мы останавливаемся. Мы такие красавицы. Нам друг на дружку не налюбоваться. Нам удалось повидаться. Мы смеемся как сто лет назад. Словно опять побывали на самом краю, когда все отступает, вот, совершенно все, а остаётся хохот, и ничего тебе больше в жизни не остаётся, и такая спускается лёгкость… ну и конечно любовь. Смотрю на нее, улыбаюсь как дура.
Да! - кричу внутрь себя,- нам до самыя смерти только вверх, только вверх, только вверх, дорогие мои подружки!
Поскольку мы притомились слегка от всего с нами случившегося, сфотографироваться, кулемы, забыли! Поэтому ставлю фотографии, когда нам было очень смешно всем втроём в прошлый раз, это сразу после моей химиотерапии.
До самыя смерти…
Да, бесконечные международные конкурсы, миллионы призов у архитекторов Лихтеровых, но они всегда были вне. И одновременно не вне. Им выпадали очевидные (преподавательские) и невообразимые (почетный консул Киргизии в Хайфе) должности, и они, сотворив немыслимую ландшафтную всемирную красоту, оказывались то на пике вселенской славы, то вдруг безработными. Они умеют существовать одновременно в непересекающихся пространствах: и в Москве, и в Киргизии, и в Израиле, и в Европе, и во всем мире, и там и здесь, и снова везде. Но всегда - за столом: либо работают, либо накрывают. Потому что там и здесь у них тысячи разных гостей, в любом доме, и плов, и манты, и беляши, и водка рекой, и селёдка, конечно, и дети, и внуки, и дети друзей, и друзья детей, и все там, у них, то есть уже давно здесь, живут. А Галка вещает и объясняет, как именно это следует делать, то есть жить, поскольку она знает точно, и ирония неуместна, а Игорь умеет что-то такое сказать, что как раз ирония, именно, и оказывается уместна…
И все это мы наблюдаем, о Господи, полжизни? Больше? Не сосчитать! Потому что когда-то, ещё в Москве, в квартире у моего Алика, на семинаре, где рождался концептуализм, появилась студентка архитектурного, Галка. А потом через сто тысяч лет у меня, уже здесь, образовалась Ривка, родная вся и совсем, оказавшаяся сестрой Игоря.
Какие-то двадцать лет - словно век - пролетели в непрекращающемся застолье, между Эйн-Ходом, деревней художников, и Хайфой. И обо всем этом: кто там был, кого привозили (кого только - нет?), возносили и наоборот, воспевали и наоборот, любили и наоборот, женили и наоборот, короновали и хоронили, о том, что пилось, говорилось и пелось, - ох, надо бы написать, потому что творилась история, и литература, и живопись...
И ещё потому что мы уходим один за другим.
Но сейчас не о том, а о том, что мы прожили такую долгую, такую бурную, такую плотную жизнь, что за завтра не страшно. Это Галка мне проговорила, когда я приползла в их дом, после химии, мол, хрен с ним с будущим - будет оно, не будет его, - у нас ведь так много было! И Игорь даже не обратил этот тезис в шутку. Что показалось странным. Но оказалось, что просто не слышал. А услышал только вчера, когда все наконец приехали, и заполнили наш новый дом, и я объяснялась в любви и благодарности им обоим. Вот тогда уже обратил. Мы пили за всю ту жизнь, которая на излёте; за Алика, с его проснувшейся страстью к полетам (будто без этого было скучно!), за то, что не сидеть бы нам в нашей квартире за накрытым столом, когда бы эти ребята не сказали мне, добравшейся до них однажды, без капли сил: "Покупай хоть сарай, хоть площадку без крыши, и уйди, и забудь, и иди лечись, мы все сделаем, и позовем, когда будет готово, только давай выздоравливай!" И не важно, как оно все пошло дальше. Важно, что я жила с этими вот голосами, звучавшими в голове, и в сердце, отбивавшими ритм, под который я поднялась и подняла проект, казавшийся неподъемным.
И мы - вместе. И мы пьем, и едим, и кричим, и смеемся, и утираем слезы, и наливаем, и продолжаем летопись, рассуждая о непредсказуемых поворотах истории, превращенной в литературу, о началах и о концах…
(((Ну, и чтобы снять пафос. В жирных скобках! От Лихтеровых же никогда не знаешь, что ждать. Игорь, налив, признался, что долгие годы ведёт разговор с великим, по его признанию, Аликом, в рифму однако! Но этого не записывает, потому что писать ему лень, а не отправляет, поскольку не научился пользоваться компьютером. Сотни текстов.
Я записала, ручкой, вчера, один, под диктовку:
Себя лишаю - страшно видеть! -
Но та, что родилась в сорочке,
...Поколение уходит, конечно. Но легко, согласитесь, не драматично, смеясь над собой, улыбаясь бедам и страхам, с ощущением выполненного задания, спущенного нам сверху, с лихвой, негромкой снисходительности к чужим и неизбывной любви к своим.
Боль моя тяжкая и тягучая,
оборвать бы ее, да она въелась в нерв. Бледное, дерганное, пропахшее дерьмом предательство, расположившееся вальяжно напротив: пивка попить, о раскаянии поговорить, поиграть со мной в смерть, - ну забыть бы уже это все! Мне? Видать, ни-ког-да.
Всякий раз, когда ножницы или бритва дотрагиваются до волос, мозг отсчитывает: это первая, это вторая, это третья стрижка после химиотерапии - провала в ад. Тогда не верилось, что я выползу в тот мир, где расчёсывают волосы по утрам и по вечерам.
Всякий раз, когда ножницы или бритва дотрагиваются до волос, стальное лезвие звуком, холодом одновременно пробегает по надрезам в душе. Не зажившим, не затянувшимся, ждущим своего часа, ищущим истину днём и ночью, справедливость, рвущимся к берегу той желанной реки.
Ривонька, вон куда меня бросила твоя третья стрижка!
Я обещала веселое написать,
и напишу через день-другой-третий, а сегодня просто про то, что сначала (сегодня) мне было плохо как никогда (ну, почти), а потом стало так хорошо, как никогда (без почти), потому что у меня лучшие подруги на светеееееееееее
Ps. Там ниже есть фотография с корзиной из фруктов, так это все Галочка, невероятная, своими руками, что, кажется, нереально, и мне до сих пор неловко получать такие подарки...
А Машки моей так мало, потому что она фотографировала все время, а потом мы забыли, чтобы кто-то наоборот, сфотографировал нас
