Концептуальные хроники II
Как мы решили заняться пиаром и, если получится, связью с общественностью
-Аааа, - кричит Машка, в аудио сообщении, - я въехала в тётеньку с детьми и разбила обе машины, и ее и свою-уууу!
-Аааа, я им что-то там подписала, я в стрессе, не помню, что-ооо!
-Аааа, там чудовищный перекресток, но я сама виновата! Я не приеду завтраааааа!
-То есть как это не приедешь? - шепчу я в ответ, но, в совершенную пустоту, поскольку абонент отключен.
А мы договаривались вчера, что Машка приедет из Цфата в Хайфу, и мы с ней поедем в Бабель.
Потому что в Цфат нынче никто не едет, ни в ее галерею, ни на презентацию моей новой книжки, и, может, картинки повесить в Хайфе, мы думали, и презентацию тоже здесь предложить, или все совместить, или не совмещать, или не все, в общем мы запланировали заехать, чтобы начать дружить с Бабелем, если он тоже захочет с нами дружить.
-Аааа, - четвертое аудио, - мне надо ставить машину, а я не знаю, в какой гарааааж!
-Аааа, мне надо ехать к страховому агенту, которого не поймать, и заниматься всем этим самооооооой!
-Машка, мать твою, ты из этой аварии выбралась здоровой? Ничего себе не повредила? Руку, ногу, спину, живот, бесценную голову, наконец? А все остальные? Ты какого черта не отвечаешь?
-Так потому, что я крашусь, я же после аварии поехала в парикмахерскую!
И страхового агента она не может поймать, потому что, понятное дело, трудно его ловить с краской на своей голове, тем более что потом еще стрижка. Но вообще его надо непременно увидеть, глазами, агента, потому что ему нужны всякие документы, а она понятия не имеет, где их взять и как переслать, поэтому лучше лично, и ещё для того, чтобы он разобрался и ей объяснил, что именно она подписала, пока была в стрессе, и чем это ей грозит. А для того, чтобы определить, в какой гараж ставить машину, он ей как раз не нужен, потому что у нее все равно нет страховки.
А я ей пишу, что не понимаю, почему нельзя свою сломанную машину или то, что от нее осталось, загнать в гараж прямо сейчас, а с документами попросить разобраться одного из троих сыновей.
-Нееет, - кричит Машка, - я мальчиков трогать не буду.
Один у нее на юге, другой на севере, третий в подвалах генштаба.
Но муж же есть в конце концов!
-Где, - тоже кричу, заразившись энергией ситуации - твой Розенблатт?
А спит Розенблатт, потому что в Америке читает лекции.
-В общем завтра все отменяется, - пишет мне Машка.
-С какой стати? Ехать-то все равно тебе на автобусе. Так почему сегодня не загнать машину в гараж?
-А на чем я по-твоему поеду вечером в хедер кошер (качалку) нейтрализовывать стресс??!
Утром Машка, - что совершенно не удивило, - мне сообщила, что она по дороге в Хайфу.
Мы встретились, сели в автобус - я предварительно выяснила, в какой! - и поехали.
По дороге мне Машка рассказывала, изумительно и взахлеб, как муж той тётеньки, в которую она въехала, велел им обеим - но после того, как Машка подписала, что виновата во всем, - непременно обняться, и по-настоящему, потому что мы “ам Исраэль и все хаверим зе ле-зе”. И она обняла ту тётеньку изо всех сил, а тётенька не изо всех, и это обидно. А все остальное вообще ерунда, потому что в конце концов в своей Америке проснулся ее Розенблатт, переправил все документы туда, куда надо, разобрался со всем, под чем она подписалась, и объяснил, в какой ехать гараж.
Я была так растрогана благородством и организаторским гением Розенблатта, что перепутала остановку.
Помню, что сверху вниз была лестница.
Мы спустились, пройдя полгоры и полгорода, и упёрлись в строительный кран. Солнце было в зените. Мы поднялись наверх и пошли к следующей лестнице. Солнце было в зените. Лестница - снова не той. По третьей лестнице было спускаться немного сложнее, - ступеньки покруче, да и запущенные какие-то, будто по ним никто не ходил лет пять или сто. И неприятность - перила раскалены так, что к ним не притронуться. Солнце ещё в зените.
Людей на улицах мало, то есть их почти нет. Как впрочем и улиц. Те странные персонажи, которые встретились, не говорили ни на каких языках. Нужный нам адрес никто не знал. Все карты прокладывали нам маршрут по Бейруту.
Мы осознали, что это подарок судьбы: словно мы заграницей или в параллельном пространстве. По сторонам красота ненормальная - то граффити, то полуразрушенные дворцы, то древние кладки стен.
Так мы ползали, чуть ошалевшие от слепящего солнца, по развалинам, где не оказались бы никогда, если бы Машка не сотворила аварию, Розенблатт не оказался бы так талантлив и добр, а я бы - не такой падкой на душераздирающие рассказы подруги.
И такие дурацкие, но пораженные красотой и плотной густой тишиной развалин, мы доползли до цели, и там была милая-премилая Анна (божежмой, меньше двух лет в стране, и две юных красавицы, Анна с Полиной, героические, открыли свой магазин!), и мы даже о чем-то договорились, кажется, созвониться. Хотя ужасно было неловко и немножко нелепо объяснять, что у Машки неплохо прошло приблизительно сто тысяч выставок, да и у меня - пара другая удачных встреч… да и лет, и так странно было рассказывать, что мы здесь тридцать три года, и вспомнилось много всего про жизнь, да и про смерть…
А потом мы сидели с Машкой среди другой красоты, отстроенного и чистого нижнего города, и среди прочего думали, как ей доехать до автобусной станции, если я знаю маршруты автобусов только тех, которые ходят через мой дом.
Телефоны были добры, ибо Хайфу нам не показывали, а если бы показали, то нам бы пришлось признаться, что у обеих нет категорически никакой связи между картами и реальностью. Да собственно и без карт…
Зато мы ещё погуляли и неожиданно нашли поезд. По звуку.
А до того я нашла,что Машку совсем неплохо подстригли, но она примяла прическу шляпкой. И это жаль.
Йом Кипур, второй год войны
Йом Кипур, второй год войны
Ниже тут не про плохо и не про хорошо.
Для оценок необходима дистанция, а я потерялась в пространстве.
Я слишком много лет провела между местными лавками, районными поликлиниками и аптеками.
И если случается вдруг вынужденный отъезд, то он вызывает такую тревогу, что оценкам моим доверять нельзя совершенно.
И во времени я потерялась.
Сбился ритм.
С началом войны сломались мои часы - бесшумный настольный будильник.
А новый так громко тикал, что я его убрала в тумбочку и задвинула ящик.
Теперь я знаю, что время идёт, но только внутри.
Снаружи его нельзя ни увидеть и ни услышать.
Когда реальность осталась без пространства и времени, я прекратила попытки ее осмысливать, ибо это мне, лишившейся координат, представляется невозможным.
На сирены не реагирую ни головой ни душой.
Я вообще никакой не герой, - просто так решил организм.
Ещё он перестал транслировать наличие веса, - будто живое, прежде знакомое тело болтается от восхода и до заката в мертвом море, как глупый, без пользы оставленный поплавок.
Когда темнеет, я засыпаю.
Когда я сплю, меня уносит в пустыню.
Там я начинаю чувствовать вкус, запах и ласку.
Это вкус, запах и ласка песка.
Фактуру его, простую и однозначную, как составляющие и жизни и смерти, я ощущаю порами кожи и створками сердца.
Я сижу, прислонившись к сухому дереву, давно превратившемуся в корягу.
Она поскрипывает и крошится, как и моя спина.
Я смотрю не глазами:
“это пройдет” и “это не пройдет никогда” для меня одно.
Нет разницы.
Я не хочу возвращаться.
Есть такое мгновение, повторяющееся, предрассветное, когда я точно знаю: выбор за мной.
Совершенно легко, заманчиво, весело ускользнуть ввысь и закончить земную историю.
И наоборот, болезненны и безрадостны следы от ремней, которые тянут вниз.
Как же оно отвратительно - для сосков языка и груди - лишённое влаги и воздуха, напичканное столпотворениями тупых согласных, это слово “ответственность”.
Каждое утро, перед тем как открыть глаза, я кричу внутрь себя, туда, где прячутся сжавшиеся в песчинку пространство и время: “Для чего Ты меня все еще держишь здесь?”
Нет ответа.
Но мне кажется, что очень скоро - если нас не взорвет шумом, громом и горем, а впрочем даже если взорвет - разольётся нездешняя, только однажды в году спускающаяся тишина, и я расслышу…
Нежность
В нашем районе торговая улица из лавочек всех мастей, продуктовых и вовсе нет, мастерских, аптек и пекарен.
При переходе из одного магазина в другой меня и застала сирена.
Продавщица, распахнув шире двери, показала путь к защищённому помещению. Защищено оно было, - когда я потом, оглянувшись, оглядела здание со стороны, - так себе. Но спасибо, без окон.
Вообще-то это был склад со стеллажами, заполненными сотнями банок, бутылок, коробочек, пластиковых и стеклянных, упаковок с хозяйственной и полуаптечной продукцией.
За минуту там, в небольшом пространстве, оказалась масса людей. Те, что в глубине, старались продвинуться дальше, вжимаясь в стену, освобождая место тем, кто показывался в проходе.
Покупатели и продавцы соседних магазинов, киосков, прохожие, подростки, мамы с младенцами, здоровенные мужики в рабочих фартуках из мясной лавки напротив...
“Русских” столько же сколько “нерусских”, религиозных столько же, сколько светских.
Ничего не происходило, кроме сдавливания, уплотнения человеческой массы, пульсирующей, потеющей, считающей хорошо слышные взрывы на двух языках, перечисляющей, сверившись с информацией в телефонах, куда что летит.
Кто-то вздохнул со стоном, кто-то ему указал глазами, что рядом дети, и мол, не надо пугать. Кто-то закашлял. Кто-то задел зазвеневший стеллаж, кто-то на что-то, судя по звуку, нечаянно наступил. Кто-то попросил воду.
Честное слово, ничего интересного.
Отсчитали положенные десять минут и разошлись, пожелав друг другу тихого продолжения дня.
Потом я шла по той же улице, с тяжёлыми сумками, а мимо меня - люди, отстоявшие где-то свои минуты и продолжившие поход за покупками.
Пятница же!
Выбирали цветы, пироги, разные сладости, скатерти одноразовые и шелковые, обступили лотерейный ларек, тащили внушительными упаковками пиво, несли вино, вдруг - длинную и почему-то окрашенную в ярко красный стремянку. Как всегда переполненный овощной, как обычно, на углу раздают субботние свечки…
Совсем ничего такого, неординарного.
Но сквозь неконтролируемо образовавшиеся в глазах слезы, да ещё учитывая близорукость, происходящее, не спросив разрешения, увеличило объем и яркость втрое, вчетверо, в тысячу раз, смазало четкость и в мгновение прошлое перемешалось с нынешним.
Мне всегда было очень плохо, невыносимо до обморока, в толпе. Не важно в какой, будь то троллейбус советского детства, амстердамский трамвай или метро в Париже. И очередь, любая очередь, где духота, где прижатые друг к другу тела, где чужое дыхание, смешение запахов - это страшно до тошноты.
И вот я отстояла, пережидая очередной ракетный обстрел, в тесноте, духоте и густой толпе. А потом я брела, со своей нелегкой ношей, спотыкаясь, наталкиваясь на людей, шумных, спешащих, бесцеремонных, уставших, издерганных, и понимала, что я бы их не променяла ни на каких других из самых спокойных и вежливых в мире стран. Я шла по пыльной и узкой торговой улице, касаясь - физически! - этих мне незнакомых людей, смешиваясь с их запахами, растворяя их боли, заботы, тревоги и надежды в своих. Не соблюдая, как и все остальные, ни дистанции, ни правил движения, я продвигалась, и, пролистывая свою жизнь, сознавала, что чувствую прежде неведомую, но такую, которую не перепутаешь ни с чем на свете - нежность…
Между обстрелами
Между обстрелами, или, можно сказать, после последнего и в ленивом ожидании следующего, который превратит его в предпоследний, изменив таким образом нумерацию выстраивающегося безупречно ровного ряда, я, уставшая бесконечно, в самом конце сил и дня, готовая встроиться, наконец (но тем не менее продолжая, как здесь видно, играть словами, их структурой, смыслом, звучанием, - поэтому повторение корней не случайно) в режим затухающих мыслей и чувств, обнаруживаю свой мозг резко, непрошенно пробудившимся, потому что просматривая сетевую предсонную ерунду, вдруг напарываюсь на важное - реплику незнакомой прекрасной женщины о том, что Зло было заложено не в самом Дереве, как яд - в соках, например олеандра, где отравлены цветы, листья, кора, плоды и даже плодовая косточка, или как в смертельной цикуте, где гибель несут все части растения, даже, и особенно, корень; так вот, Зло не жило в том Дереве, плод которого, если испробуешь, ослушавшись указания, то смертью умрёшь, и не проистекало Зло из собственно факта человеческого непослушания, а - вот сейчас самое важное! - суть истории в непосильной для нашего разума задаче найти то Дерево, не просто запретное, а то, которое в центре Сада, поскольку Центра не существовало по определению, либо, иными словами, он мог быть отмечен везде.
Она, эта прекрасная женщина, чью реплику я прочитала, и немедленно написала ей письмо с миллионом, точнее, длинным рядом, стремящимся к бесконечности, вопросов, мне мгновенно, а может быть, в какой-то неопределенный момент, поскольку время исчезло, ответила, что она это все увидела в откровении, а не в реальности, а значит, на том этапе, когда исчезло пространство, и медитативное видение крайне сложно вербализовать, но ей удалось на эту историю взглянуть с точки зрения геометрии, которая, как ей представилось, беспристрастна, и отметить то очевидное, что у окружности бесконечного радиуса центр имеет полное право находиться везде и нигде.
То есть там - это я попыталась проникнуть в ее откровение со своей грубой логикой - где человек указывает на Дерево, там и отмечается или назначается Центр, с чем соглашается внешний и внутренний мир. Никто не ответит, верно ли я поняла, потому что дальнейшая переписка была про автоматическое ограничение радиуса вследствие определения центра, про кривизну окружности, силу поверхностного напряжения, про центростремительную и центробежную силы, изменение характера волн и - и в конце концов, либо в начале начал, что совершенно одно и то же, появление и проявление признаков материального мира и соответственно Зла...
Я улетела, не помню, в какой части этого объяснения, ибо картинку упомянутой выше прекрасной женщины наплывом, хоть я и была исполнена искренней вежливости, грубо вытеснила привычная, собственная, моя, где человек мне представлялся бессильным изначально, да и потом, пока род проходит и род приходит, а эта земля как-будто бы неизменна вовек, хотя кто ее знает, кто-то ведь передвигает камни и обнажает ямы, кто-то падает вниз, кого-то уносит ввысь, роса исцеляет раны добром, а злой суховей засыпает песком глаза и уста, а что есть зло и добро судит тот, от которого скрыта истина, человек, которому выпала участь определить точку отсчета, уму непостижимо, что только после того, как он согласится с собой, что этот момент, положение, объект, и есть в его собственной картине мира центральный, начинается действие, то есть отсюда, от этого именно выбора и зависит - всё, и в этом суть. Как только мы назначаем свой центр, по обе стороны к нашим услугам укладываются тут добро, а там зло, тут хорошее, там плохое, тут красивое, там уродливое, выстраиваются параметры, вырисовывается структура с системой координат, и мы начинаем, благодаря своему рисунку, ориентироваться, всерьез, и мы не различаем, где происходит процесс - только в сознании или в окружающем мире, потому что они, когда-то будучи чем-то единым, после обозначения центра разделились, разумеется, а потом начали заново приспосабливаться друг к другу - я про мир и сознание - но совпасть они, как было до того, абсолютно, уже не смогут, там какое-то, мне рассказывали, не знаю где, искривление, обратившее многомерный мир в неподвластный ограниченному человеческому восприятию. Да и кто может выпрямить то, что Он сделал кривым? То есть предположительно существуют где-то те, которые истинно видят. А среди нас существуют те, которые верят, что есть те, которые истинно видят. Я не вижу и я не верю. Мне важно другое: как только мы обозначаем центр, мы от него уходим и мы
бредем себе от бесконечности, по маршруту от абсолютного к относительному, на всех уровнях, по дороге, в бреду, искривляя и искажая, то есть подстраивая под себя, все понятия, включая наипервейшие, Добро и Зло, а когда мы устаем, запутавшись, запредельно, мы все оказываемся, если успеем глянуть по сторонам, именно за пределом придуманного нами мира и находим себя в Саду, порой по несколько раз на дню - зависит от степени нашей усталости - мы называем это “отключился на миг”, где, в этом Саду, нам на самом деле раствориться - раз плюнуть, и не вернуться, но нас возвращают в себя, разумеется, для того, чтобы выбор был осознанным, и мы упорно, до самой смерти, выбираем этот привычный, полный счастья и горя мир, потому что тут наши родные, и на каждом из нас ответственность, да и неизвестность пугает, и чтобы найти дорогу обратно, из Сада, мы мысленно расставляем ориентиры, сканируем местность, полагая, что выйти нужно тем же путем, непременно, потому что не знаем, есть ли другая дорога, а если и есть, то она выведет туда, где нас раньше не было, а мы к этому не готовы, и поэтому снова и снова мы жёстко обозначаем Центр, чтобы удержаться, схватившись за свое Дерево, и удержать привычную систему ценностей, и чтобы не заплутать, мы опять и опять от условно назначенной точки ведём счёт чувствам, мыслям, слезам, раскидывая по произвольным местам добро и зло, и настаиваем на том, что все очевидно.
Ах, если бы точно знать, где расположен Центр, то действительно было бы очевидно. Но кто-то другой, спущенный, или наоборот вознесенный, может быть, от той же едва выносимой усталости, в тот же Сад, выбирает свой центр, и держится за свое Дерево, и от него у него расходятся свои круги, где важно совсем другое, и больно совсем другое, и слезы совсем не о том…
Мы то ли видим друг друга, то ли видим в других себя, то ли спим, то ли бодрствуем, но вот, что важно: если наши центры хоть как-то согласованы или открыты для посещений, метафорически, если мы можем, оторвавшись от своего, притронуться к чужому дереву, ощутив запах его плодов, фактуру коры, увидеть цвет переливающихся при лунном и солнечном свете листьев, то мы можем друг с другом договориться, а иначе никак.
Переходить от дерева к дереву - это совсем не игра, это больно, поскольку намеренное или случайное смещение центра, внутри, приводит к смешению всяких разных энергопотоков, полей, эманаций, каких-то волокон, что-то внутри головы и тела переходит в активное состояние, а что-то наоборот, и в результате мы то заболеваем, то выздоравливаем, нам открывается для осознания Бог знает что, и Бог знает что закрывается, а если Центр не сдвигать, то тогда обеспечен покой, но цена - изоляция, одиночество, и опять отсутствие времени и пространства.
…В войну, впрочем, теряются и параметры и координаты, всегда, и не стоит спрашивать, почему прежние дни были лучше сегодняшних, - не от мудрости задают такие вопросы, и то, и другое сотворено, чтобы не мог человек постичь, что будет после него.
Но вот, одна знакомая женщина, постигшая мудрость, или наоборот, не отличающая ум от глупости и печаль от веселья, просто взяла и открыла свой дом для солдат, которым далеко ездить с базы домой. У нее они могут пить, есть, стирать, болтать, обниматься, купаться, смеяться, и спать на чистом белье. Несмотря на обстрелы, она приезжает на базу, забирает к себе ребят, и отвозит их тоже, и поскольку ей всякий раз приходится преодолеть конкретное расстояние, к ней вернулось пространство.
А другая знакомая женщина, безостановочно и неуловимо легко меняющаяся как небо, и плотная как невспаханная земля, подобрала побывавшего в хищных птичьих когтях котенка, только родившегося, но уже изорванного, истерзанного, измученного, меньше детской ладошки величиной, и стала его выкармливать из пипетки, раз в час, от заката и до восхода, от восхода и до заката. И к ней вернулось время.
В общем, если без крика, без рекламных кампаний, попробовать вот это все, то та самая точка, с которой началась и пошла история, сначала внутри, а потом и снаружи, сдвигается, и тогда страх и усталость, прицепившись к смущенному Злу, перестают звучать в качестве основной темы и уходят из Центра.
Ничего нового, кроме гипнотической красоты сцепленных слов.
И про боль…она, поскольку война, от нас не уйдет, нет рецепта, не отодвинется ни во времени ни в пространстве, мы же люди, и геометрия тут не властна именно потому, что она беспристрастна.
Теперь счастье, оно такое:
сын приезжает издалека помочь выкупать мужа, и все это, заглушая сирены, шумно, жарко, хлопотно, и мы несем, презрев драматизацию, несусветную чушь, и смеемся, потому что сегодня, когда смерть везде, внутри и снаружи, когда она строит рожи в струях воды, и тебя обдает то кипятком, то нездешним холодком, это же очевидно смешно, когда все смешалось, ад, рай, что нарисовал, то и видишь, черный дым, белый ландыш, и пахнет чем хочешь, гарь ночи, аромат утра, да это просто шампунь, на выбор, а впрочем, давно все равно, что кровь, что клюквенный сок, в реальности только мочалка, она скользит по истончившейся и рвущейся коже, вот, выпала, шлёпнулась на пол, и Алик лепечет, что мной недоволен, и гнев его страшен поскольку украшен аллюзиями, а литература гибельна для трепетных душ, и я уже в мыльной пене и луже, и перекрываю душ, а Сашка подхватывает и уносит Алика, и укладывает, но тот продолжает смешить и крушить действительность сложным сплетением казалось бы несочетаемых мыслей и слов, и всех нас заносит хохотом, и в этот миг, когда разлетается брызгами под напором веселья боль, когда мы, мокрые, выпадаем из времени, но сколько той квоты?, и не страшно, до рвоты, за тех, кто зависит от нас, вот в это мгновение и улыбается счастье.
Если мышцы, ответственные за улыбку, ещё функционируют в нашей сюрреалистической реальности…то расскажу.
Четыре дня назад надо было Алика транспортировать в больницу. С амбулансами у нас проблем нет, они приезжают, кажется, ещё до того, как заканчиваешь разговор с диспетчером. Но проблема у нас с теми людьми, которые приезжают на амбулансах. А у них - с Аликом, потому что он умеет только лежать, а сидеть и стоять - так нет. Точнее, можно его посадить, а потом сидячего - поднять на руки и переправить в гигантскую конструкцию, которую подгоняют из перевозки к кровати, но это непросто, поскольку к этой махине не подлезть ни с какой стороны, а Алик, выходит, изначально должен принять предлагаемую ему форму. Но он-то считает, что никому ничего не должен! Конструкцию можно превратить и в носилки, но ограждения этих носилок, так же как и ступенька у сидячего варианта, не снимаются. А Алик тоже на части не разбирается. Вдвоем его категорически не перекинуть, не поломав, а из меня третий давно никакой, и поэтому моя основная функция во время приезда специалистов искать соседей мужского пола, готовых откликнуться на мой зов.
А в этот раз прибыл особенный человек. Он был так огромен, что с трудом поместился в дверной проем. Улыбка его была шире того дверного проема. Я начала лепетать, что обычно с перемещением Алика сложности. Но фразу я не закончила, поскольку он со словами “держись, абале” (уменьшительное от “отец”), подхватил Алика, как дитя, с кровати, и в секунду перенес куда надо просто на вытянутых руках.
“Получилось”, - я выдохула, ошеломленная результатом.
Он скромно потупил голову, отреагировав тихо: “Всегда получается”.
-Как зовут тебя, богатырь? - я спросила нежно и вежливо
И он, зардевшись, ответил: “Джиhад”.
И только когда я ее купила, двойную, для себя и для Алика,
я ощутила легкость в теле необыкновенную, и наконец, засмеялась, возликовала, что вот она, квартира у моря, о которой я мечтала всю свою путанную - но это если смотреть только со стороны, а если сверху, то безвариантно прямую, как струна - жизнь, потому что когда я запутывалась, и меня немножко кидало то к югу то к северу - но чаще конечно подбрасывало высоко вверх, а потом бух и вниз - я потом просила понятно кого, мол, выпрями путь мой, ну пожалуйста, и чаще всего была мгновенно услышана понятно кем и возвращалась, а когда не мгновенно и мне выделяли время осознать, что меня занесло и зачем, я очень мучалась, и в стенании омывала еженощно ложе свое, пока не истаивала от слез постель и от огорчения око, и тогда я уставала от всего этого, поднималась и шла к мечте, которую я наконец на днях осуществила, и приобрела ее, драгоценную, напротив бескрайнего моря, среди кипарисов, и это мне важно, что не среди разлапистых пальм, которых, пока они ищут свое место в жизни, заносит то к югу то к северу; совсем не так кипарис, - он собранный, точно знающий направление, исключительно из земли к небу, струной снизу вверх; тут, правда, зачем-то Овидий из памяти выскочил, тот странный юноша, который мечтал превратиться в дерево, символ тоски и печали, чтобы вечно грустить о своем любимом олене, которого он же и пристрелил, ну, вообще это все, хоть и о кипарисе, но не о нас, а вот наше - про Ишайягу, который пообещал, что когда обновится дарованная нам земля, то на ней вместо терний вырастут кипарисы, и будет это во имя понятно кого, вечным знамением, которое не истребится, вот этому верю, полной верой, но тут вдруг засомневалась, а если у моря туя, а не кипарис; впрочем тоже неплохо, поскольку она улучшает кровообращение, спазмы снимает и лечит разнообразные боли, но впрочем и кипарисовые масла работают как противоспалительные, и ещё против стресса, и поэтому я решила, что все хорошо, и то и другое, и рассказала Алику, пока кормила его и мыла, что я съездила и купила, и теперь не случится то, что случилось недавно с моими знакомыми, когда их похоронили на разных кладбищах, потому что сначала ушел один, и похоронен был там, где жил, а другую забрали дети к себе, чтобы легче было за ней ухаживать, и потом там и похоронили, а это совсем другой город, и мне тогда, когда я об этом узнала, стало так тяжко, как раньше, когда я очень мучилась и в стенании омывала еженощно ложе свое, пока не истаивала от слез постель и от огорчения око, но и тогда уже я, уставав от страданий, поднималась и шла к мечте; и вот теперь я, наконец, ее осуществила, купив двойную могилу, как назвал ее директор кладбища, ласково, “махпела”, и это слово согрело мое усталое сердце, и тревога меня отпустила, потому что это словно в Хевроне, где покоятся Сарра и Авраам, и не только, потому что Авраам купил это место у хетта Ефрона за 400 сиклей серебра, и я тоже взяла и купила, но не скажу за сколько, только Алику рассказала, а он сначала спросил, остались ли деньги дожить до переезда, и я удивилась, чего это его занесло в недостойную суету, главное что в тесноте обретём простор, и он устыдился, а потом, когда осознал, что мы будем вместе, уже окончательно, то был так растроган, что прослезился, а как просохли слезы, стал настаивать, что чур он снизу, но я ответила, что мы не знаем, кто первый уйдет, и прибавила к этим словам те, что всякий раз, обсуждая купчую, повторял мне директор кладбища “да продлятся дни каждого”, но Алик упрям, в любом состоянии, воистину, да продлятся дни его, чтоб не сказать иначе, и заявил мне, что сверху должен быть тот, кто командует и решает вот это все и тут и не тут, а это точно не он, и кроме того ему совершенно не надо, чтобы снизу шли указания и чтобы его подбрасывало всякий раз, когда я буду чем-нибудь недовольна, или если меня снова начнет кидать то к югу то к северу, а я пообещать ему ничего не смогла, кроме того, что оттуда я, похоже уже никуда не денусь, но он посмотрел загадочно вверх; однако там ничего, клянусь, кроме белого потолка, это по-моему, но Алик теперь умеет разглядеть и то, что над высью небесной, и то, что под толщей вод, и рассказывает, возвращаясь, что все - одно, а я спрашиваю, ну, я то реальна, и он отвечает, ты - да, но в реальности окружающего тебя пространства я совсем не уверен, а мне интересно, и я пристаю, как он думает, отчего он сейчас видит то, чего раньше не видел, а он говорит, что на это ответа пока ещё нет; ну, ладно, я соглашаюсь, подождем ещё день или два, а он смотрит на меня с жалостью, как на убогую, и вздыхает печально: как же тяжко тебе, бедняжка, жить с сознанием, ограниченным планами на день-два, а не на год-два, к примеру, десять, двадцать, ну, и так далее…
28 октябрь 2019 г.
И вспомнились столы деревянные в сосновом лесу, во дворе дома Эдика Кузнецова и Ларисы Герштейн. Я тогда работала в "Вестях", и ели-пили-гуляли у них, у Эдика и Ларисы, в связи с приездом Буковского, и были разные "наши", вестинские, и хозяева были, как всегда, щедры безгранично, и еда всякая вкусная не переводилась, и водка, понятное дело, лилась рекой, и все несли какую-то чушь, и Буковский был весел и все требовал петь, то ли про соловьев, то ли про дроздов, и пел очень громко, и то попадал, то не попадал, но не сдавался и требовал от Ларисы "перепеть", и все было шумно, и счастливо, и все смеялись и обнимались и снова несли и несли какую-то чушь…
И было понятно, - как впрочем всегда в присутствии Кузнецова, - что срабатывает феномен: я нахожусь, как в осознанном сновидении, одновременно в двух разных мирах. В одном мире я - это я, вполне такая живая, болтающая, слушающая, передающая грибочки, огурчики, если кто просит, участвующая в диалогах, как бы реально, и меня можно обнять, и поцеловать, и подколоть, и послушать, и выразить чувства всякие, и налить, а если душа запросит, то я и спляшу… А в другом мире я та, которая видит всю эту картину сверху, что ли, или со стороны, с той, откуда просматриваются проекции величин: такой огромный Буковский, который сделал все то, что сделал, и жил так, как жил; такой Кузнецов огромный… Это они как-будто бы (!) такие, как все мы - тоже пьют, тоже едят, тоже смеются в голос, и песни у них есть любимые. Но это только как-будто!
А я вот тут, рядом, слышу, вижу, могу притронуться, но при этом, в параллельном пространстве, ежесекундно осознаю, что есть смысл в существовании поколений, - предыдущего, своего и последующего, - уже потому только, что они освящены этими вот людьми.
...И понимаешь, что жизнь, если ты это все переживаешь, и отдаешь себе в этом отчёт, видно, дана не зря. И прикосновение к настоящему, истинному, обжигает в момент контакта и отпечатывается навек.
5 июль 2020 г.
Обычно Алик, поднявшись из-за компьютера в сопровождении растворяющегося в безнадежности вздоха, и потом драматически прошуршав к моей комнате, облокачивается на дверной косяк и произносит: "Юдит, текст снова великолепный, но поправь, пожалуйста, в двух местах описки, в трёх - синтаксис, и проверь, не запуталась ли ты в падежах".
А мне что? Могу и поправить, могу - нет, потому что я их не вижу, ошибок. У меня мысль если бежит, и ещё если очень быстро бежит, то и орфография не успевает.
И я так считала все последнее время, что с годами у меня (или мной?) забывается правописание.
С ним и в юности оказалась беда.
28 май 2020 г.
Тыщу лет я дышала ощущением важности каждого момента своего ошалело несущегося, существовавшего одновременно в ста пластах бытия; ощущением жадности "ничего не отдам из прожитого и пережитого" в горе и в радости, потому что все это "я"; ощущением благодарности всем попавшимся на пути героям, ничтожествам, гениям и злодеям, потому что они все посланники и учителя, - ведь они формировали, шлифовали мою драгоценную жизнь…
Сегодня прошлое пролетает передо мной как кино: вот кадр явно лишний, сбивающий ритм; эту сцену надо бы переиграть; тех статистов убрать, потому что они ничего не добавляют сюжету; там фон поменять; вот там хорошо бы мне извиниться, тут не плакать, а плакать тут; там помолчать бы, а там, наоборот, произнести те слова, которые не успела, тихонечко, нежно, и прикоснуться…
Кино - мое. И сценарий мой. Режиссура тоже моя. И играю я с кем хочу, а с кем не хочу, не играю. Пожелаю и пленку спалю, текст - поменяю, переодену всех в золото и парчу, или в рубище, или в канареечно жёлтое, на посмешище , неносимое, невыносимое, высмею, короную, увековечу, казню, восславлю.
И никто мне не посланник, не гуру, и никто меня не формировал - я сама себе дура.
5 декабрь 2020 г.
...Сначала, когда мы начали пить, мы, если удавалось попасть на что-то прекрасное, например, не на 33-й портвейн, а на Алазанскую долину, сидели все во дворах, или за гаражами, или на крышах помоек, в Питере, и пили из горлА, все по очереди. Из одной и той же бутылки. Где ж взять денег на вторую?
Потом, когда помимо Примы и Друга с Дымком появилось болгарское изобилие, и удавалось купить даже не Tu, a например BT, долг обязывал поделиться. И мы сидели, свесив ноги с парапета, и курили, передавая сигаретку друг другу...
Потом, когда мы любили, в общем все всех, то есть друг друга, а потом расставались, а потом возвращались к тем же или другим, чуть расширяя круг…
Мы не мыли руки алко джелем, мы ничего не знали про маски, нам и душ-то, если честно, принимать было негде, учитывая случайные квартиры, и хорошо, если квартиры...
Я к тому, что в своей несчастной счастливой юности, вот во всем этом дерьме, где не было только Короны, мы боялись, - честное слово! - исключительно нежелательной
31 декабрь 2020 г.
Подхватило и несёт в новый год, без единого воспоминания о безоблачно радостном празднике, - только странные кадры, то ярко раскрашенные, то мутью подернутые, то поспешно, а то лениво всплывают, царапают, дразнят…
Вот я крохотная совсем. Душная ёлка до потолка в комнате, и без того заставленной до отказа пахнущей лаком мебелью. Ещё - пыльный запах тяжёлых, с сине-зелёными птицами, штор. Гости вокруг стола, под оранжевым абажуром, пьют, едят, курят. А мне обещают подарок под ёлкой, утром, если я быстро, тут же, при всех усну. Я не знаю, что это - быстро, потому что еще не чувствую время. Но я стараюсь. Мне снится что-то волшебное, бескрайнее, переливающееся всеми цветами, - мой подарок. Я понятия не имею, что это, но надеюсь на взрослых, потому что они любят меня и, значит, знают обо мне все, даже то, что не знаю я сама о себе. Но утром под ёлкой меня ждёт в хрустящих бумагах, верёвках, перевязанных так и этак, косынка, белая, шелковая. Развернув ее, замираю, разочарованная. Я плачу, громко, в крик, от огромного горя, отчаяния и вселенской несправедливости.
Мне десять. Меня приводят на детский праздник в незнакомый дом на Фонтанке и оставляют, как и других детей. Невероятных размеров гостиная, лепнина на потолке, в дальнем углу рояль. А вдоль стен - текучие, с неестественной пластикой, фигуры мальчиков. Они старше меня, они высокие, с худыми шеями, несоразмерные, несогласованные с собой. Я нервничаю, я кусаю губы, я что-то им всем говорю, от страха - страстно. У них меняется мимика. Они перестают стекать вниз и, оторвавшись от стен, собираются вокруг меня. Я в бордовой сатиновой, со множеством строчек, рубашке, которую сшила почти сама, и в черной, перелицованной из папиных брюк, юбке-клеш.
Вдруг я теряю их взгляды, внимание, и чувствую, что говорю в пустоту. Я вижу, как в комнату входит красивая девочка, - не как я, а красивая! - в белом лёгком летящем платье, и садится к роялю. Меня больше нет. Моцарт, 11-я соната. Душу изматывает рефрен, время тянется невыносимо. Я ухожу. Я иду по грязно-серому, мокрому, чавкающему снегу и плачу, в отчаянии, потрясенная вселенской несправедливостью. Я останавливаюсь, перегибаясь через парапет, смотрю вниз на чёрную воду и вижу - сквозь слезы - волшебное, бескрайнее, переливающееся всеми цветами жизни и смерти море.
Мне двадцать. Заледеневший московский трамвай. Лёд на стеклах, лёд на сидениях вдоль вагона, поэтому никто не сидит. Держаться не за что, потому что и перекладины наверху, и свисающие с них ремни тоже заледенели. Невесёлые люди молчаливо стоят, образуя единую плотную массу, лишённую цвета и лиц. Замёрзшие, они дышат в шарфы и меховые воротники, которые заледеневают с каждым дыханием. Это мы с молодым, только что образовавшимся мужем едем к его друзьям, в новостройки столицы, на новогодний праздник. Там карнавал. Электричество вышибло из-за холодов. Нет ни света, ни отопления. Я в костюме танцовщицы живота, - тоненьких шароварах, сшитых мной из занавески, босиком, танцую среди свечей, расставленных на столе. Я сверкаю, осыпанная мишурой, конфетти, обжигаю смехом и искрами. Передо мной расстилается блестящими гирляндами вечность. Юный муж первый раз это видит, он застывает в растерянности, он не знает, что его ждёт. А я все уже знаю, я в бордовом отсвете огня вижу черную пустоту, ощущаю ее так ясно, что, испугавшись, спрыгиваю с шаткой сцены и выскальзываю на лестницу. Там, свернувшись, прижав коленки к груди, я плачу в отчаянии, от обиды на вселенскую несправедливость, завершающую мой стремительный брак. Мне жаль мечту: мы идём на закате, постаревшие, мудрые и спокойные, вдоль волшебного, переливающегося всеми цветами жизни и смерти моря, и говорим, говорим, говорим…
Мне тридцать. Я возвращаюсь с лучшим на свете мальчишкой, своим сыном, с лесной лыжной трассы, где голову кружит запах мороза и хвои огромных сине-зеленых елей. Я в восторге от рождающегося на глазах, у солнца с зимой, осыпающего нас радостью снега. С ума схожу от стремительно летящей жизни. Мне подходит ритм вихрей, метелей, ураганов и бурь. Смерть меня не пугает, - меня берегут, хранят для небывалого счастья, я предвкушаю, земля и небо. Я умею летать. Поднимаясь к облакам, я купаюсь, обнаженная, в красоте, кожей и сердцем впитывая ее законы и тайны. Я обожаю книги и ненавижу советскую власть. Новый год я встречаю на даче с тем, кто очень в меня влюблен. Я не могу сказать ему "да", потому что боюсь за сына. Я тороплюсь. У меня нет времени. Я хочу его вырастить вдали от страшной страны. Мы сидим в крохотной комнате с пыльными сине-зелёными шторами, под оранжевым абажуром. Я осторожно соглашаюсь на брак в обмен на обещание нас увезти. Благодарная, плачу и шепчу: "к морю, к морю, волшебному и бескрайнему".
Мне сорок. Время сжимается. Миллиард людей, запахов, голосов, цветов, текстов, мелодий. Все на свете анализируется, синтезируется, структурируется. День, ночь, - все едино. Сумасшедшей длины цепочки рассуждений выстраиваются, огибая планету. Открытия, откровения, едва успевая облечься в слова, сплетаются в лестницу от земли и до неба. Мысль по ней взбирается выше, выше, стремясь к абсолюту, и на какой-то ступеньке все продуманное выстраивается в совершенный порядок. Я беспрерывно пишу. Меня пишут, так много, что дом в какой-то момент устает, - стены, сузившись, отказываются вмещать подаренные портреты. Посреди новогоднего, богемного, пьяного, шумного, безоглядного и бессовестного разгула мы едем купаться в море. Бескрайнее. Я тону. Оно переливается всеми цветами жизни и смерти, а потом все сливается в черноту. Я вспоминаю, соглашаясь с судьбой, белый снег. Холод выбрасывает меня на берег. Я ползу, обессиленная, по песку и плачу, не зная и не желая разбираться в причине слез.
Мне пятьдесят. У меня огромная веранда над волшебным, бескрайним, переливающимся всеми цветами жизни и смерти морем. Лишь только мелькнет оранжевый оттенок рассвета или бордовый - заката, я расстилаю сине-зеленый коврик для йоги. Тело, послушное, как пластилин, меняет форму, потом, развернув пространство, растягивается, проникая сквозь видимые и невидимые границы, скручивается, лишенное плотности, расправляется и растекается параллельно земле и небу. Ежеутренне и ежевечерне я усердно пытаюсь поверить в пранаяму и медитацию, в мудры, мантры, ахимсу, брахмачарью и тапас. Я прекращаю писАть. Теряется прошлое, меня не заботит будущее. Я ни о чем не помню и ничего не жду, - я растворяюсь. Я не отмечаю никакой новый год, потому что я выбываю из временнОго потока. Когда нет привязанности, нет и слез.
Мне шестьдесят. В Новый год я лежу среди белых больничных стен в сохранившейся шелковой белой косынке. Сбившаяся простынка, мешая спать, хрустит словно снег. Капельница пахнет лаковой мебелью детства. Всполохами всплывают шторы с сине-зелеными птицами, раскачивается оранжевый абажур. Потом вдруг вдоль стен палаты выстраиваются худые текучие мальчики, читающие вслух мои тексты и поминутно сбивающиеся с ритма. Я пытаюсь поправить их, но меня не слышат. Я плачу от слабости, от беспомощности спасти нарушенную гармонию. Мне жаль, что я уже никогда не увижу моря.
Мне семьдесят, восемьдесят, девяносто, не спрашивайте - не вспомню. У меня множество правнуков, для которых я в праздник готовлю подарки под своей крохотной, бережно хранимой елочкой. Я живу в доме для пожилых людей, на побережье. Невероятных размеров гостиная, лепнина на потолке, в дальнем углу - рояль. Молодая красивая девочка в белом летящем платье играет 11-ю сонату Моцарта. Когда душа насыщается рондо, я иду по песку, на закате, вдоль волшебного, бескрайнего, переливающегося всеми цветами жизни и смерти моря. Ни у времени, ни у дороги нет конца. Если я устаю, я ложусь на землю и, обращаясь к небу, говорю, говорю, говорю…
5 июнь 2025 г. Про кровать
Если то колет то тянет не очень понятно где, а точнее везде, то требуется изменить либо все, например, уехать подальше, либо, если ты намертво привязан к дому, то хоть что-нибудь, потому что когда ты окажешься в другой обстановке, среди новых вещей, даже рядом с одной единственной вещью, то поменяется рутинный набор реакций, поскольку возникнут новые на то, чего раньше не было, а вслед за ними изменится интенсивность прилива крови к разным органам ветхого тела, и это только на физическом уровне, а ведь одновременно информацию получит ряд тонких тел, ини и яни, сладко потягиваясь, расплетутся, переплетутся иначе, бурливо, закипят и подымут вой, хлынут на берег, что повлечет за собой смещение меридианов, вслед за которыми сдвинутся магнитные полюса, и вся эта канитель неспроста, а к тому, чтобы для обнаглевшей боли, которой было вольно и плавно мчаться, растекаясь по внутренностям, не осталось такой возможности, и исчезли бы иссушившие душу нарушения, зрительные, осязательные, обонятельные, в общем скучно перечислять; поэтому устав от боли в том месте, откуда она отдавала в разнообразные остальные, я приняла решение купить матрас
за полжизни в этой стране и за полжизни в предыдущей я не покупала себе матрасов, - то тахта, то кушетка, то раскладной диван, но на него класть сверху матрас оказалось совсем неудобно, потому что внизу есть ящик, а все это стаскивать и потом снова затаскивать я уже совсем не могу, то есть смогу, но тогда опять, меняй не меняй обстановку, начнутся проблемы, зрительные, слуховые, осязательные и прочие неврологические, это если забыть о собственно ортопедических, гастроэнтерологических, психологических, снова скучно перечислять, а значит, помимо матраса нужна кровать, что намного серьезнее, и не потому что деньги, а потому что вступает в игру мой главный кошмар - выбирать, это когда голова, чтобы ей ничего не решать, начинает кружиться прямо при входе в любой магазин, ну и опять это все: нарушения зрительные, слуховые, осязательные и прочие в испуганном физическом теле, и тут же конечно возмущение всех тонких тел, и вообще я хочу домой, а кровать уже не хочу, а когда передо мной ряд из множества этих кроватей, и продавцы предлагают прилечь на каждую, то с пятой мне уже трудно встать, на десятой я теряю ощущения объема тела и сливаюсь с матрасом как с полотном, будто бы я сама не своя, а к примеру тулуз-лотрековская, на пятнадцатой уже и сами кровати теряют объем, перед глазами сплошной кубизм, на двадцатой - уже футуризм, на двадцать пятой взрывается геометрия, явь принимается демонстрировать нестабильность предметных форм, я готова взмыть к облакам или ввинтиться в пол, но именно зная за собой это все, я попросила поехать по мной подругу, устойчивую к решениям, и она объясняла мне вдумчиво, постепенно, последовательно, почему нельзя брать ни эту кровать, ни ту и ни ту, и почему продавцы не вполне со мной искренни, но в шестом или в двадцать шестом магазине нам навстречу легко ступая, выплыла, с лебединой шеей и речью, журчащей как райский ручеек, величавая будто пава, правильная продавщица
и не один салон у нее, а много вдоль улицы, и она сначала меня, махнув лебединым крылом, уложила на тот матрас, который меня мгновенно устроил, а потом, подставив второе крыло, подняла и понесла подбирать для матраса основу, и подобрала ее, к моей несказанной радости, сразу, но когда я наивно подумала, что конец, вот он, близко, оказалось, мы только приступаем к выбору ножек, их формы и высоты, а также местоположения под дном кровати, чтобы они не вступили, например, в конфликт с пылесосом, но для этого я должна была рассказать, какой фирмы у меня пылесос, и перечислить его параметры, в этот момент я успела почувствовать, что мой уютный мир стандартизированных декартовых координат перешёл к гальваническому потоку, я утонула, а когда попыталась всплыть, то выяснилось, что осталось всего ничего - выбрать ткань для матраса, а потом форму спинки, ее высоту, цвет, фурнитуру, включающую декор, и поскольку все эти части были в разных салонах, кашель уже рвал нутро, потому что кондиционеры были внутри салонов, а на улице - мокрый жар, и в каком-то из помещений я схватила попавшую под руку подушку, прижала ее к хрипящей груди и снова отправилась умирать, но продавщица сказала, что это не для моей формы шеи, а для моей - в шестом или седьмом магазине, где опять можно полежать, чтобы выбрать подушку согласно анатомическим и возрастным особенностям, и меня туда отнесли, а потом, убедившись, что я полностью потеряла ориентацию, волю, сознание, смысл жизни и смерти, объявили, что пазл сложился, и мы сели оформлять мой заказ, но тут подруга строго спросила у продавщицы, а что если кровать приедет, но покупательнице не подойдёт, и все посмотрели на Ваню (зачеркнуто) на меня
Я произнесла то единственное, что смогла:
-Обмену ничего уже не подлежит, но ты должна мне поверить, поскольку я каббалистка, и если тебе будет неудобно в какую-то ночь на этой кровати, знай, что и я вместе с тобой не сплю.
- Ещё ты не должна волноваться потому, что если я сделаю кому-то плохо, то у меня, обещал мой рав, образуются пробои в ауре. Ты представляешь, что это такое?
-Да, нарушение совокупности энергетических излучений, образующих биополе
Продавщица вздохнула с нежностью:
-Вот, я смотрю на тебя, у тебя-то аура цельная, без единой трещинки, дай тебе Бог…
-Посмотри ещё раз, повнимательнее, сосредоточившись по-отдельности на всех тонких телах: эфирном, астральном, ментальном, каузальном, буддхическом и атмическом.
Продавщица поднялась, вытянув лебединую шею, обошла меня со всех сторон и авторитетно заключила, усевшись:
-Ну тогда ладно, - успокоилась я, - и мы все приступили к выбору вариантов оплаты
27 май 2025 г.
Я знаю, знаю, что лучше веселое, чем любое другое, и день-два, постараюсь, но я на секундочку тут, чтобы признаться, а потом снова забыть, что по правде, когда ты живешь-неживешь, ухаживая за больным человеком, даже если он бесконечно любимый и родной человек, ты сам превращаешься в не совсем человека, немножко недочеловека сначала, а позже и вовсе не в человека, а в придаток к тому, с кем ты связан, не сразу, конечно, сначала перераспределяется время, и не то, что оно тебе вовсе не принадлежит, нет, просто какие-то его кусочки, небольшие, потом чуть больше, отводятся, что понятно, всего лишь на то, чтобы что-то сделать необходимое этому человеку, потом этого времени требуется все больше, но ты этого не замечаешь особенно, делаешь себе и делаешь, а хитрое время тем временем меняет приоритеты, и ты не замечаешь, как так случается, что сначала ты должен сделать все, связанное не с тобой, а с ним, родным и любимым, а потом остальное, и как-то это выходит органично, ну, как с младенцем, только там есть надежда, у вас обоих, а тут наоборот, и потом вдруг оказывается, что остального времени и не осталось, то есть все, что было, ушло, потому что когда ты не делаешь для него что-нибудь непосредственно, ты делаешь то, что тебе, как кажется, облегчит, например, его следующие потребности, и ты обслуживаешь уже этот второй ряд дел, а когда не обслуживаешь, и вроде можно прилечь, то мозг начинает отстукивать, когда тебе нужно встать, чтобы успеть, и как правильно организовать второй ряд предстоящих дел, и эти думы, они сами уже суть третий ряд, и отвлечься от них практически невозможно, хоть ты и назначаешь себе определенное время именно для того, чтобы отвлечься, чтобы выжить, не более, но оно очень уж определенное, и ты считаешь минуты, да и секунды, виноватый, будто прогуливаешь урок, с чем тебе в общем неловко, а совсем не легко и не весело, как показалось, когда вдруг хватило смелости встать и сбежать, например, на море, на волю, на мгновение, хотя ты ведь знал, если честно, где на самом деле давно твое место, и уезжать далеко бесполезно, поскольку видится тебе не море, даже когда ты на море, да и везде, а отпечаток с обратной стороны века, где образ твоего дорогого, но невольно, однако последовательно и однозначно уничтожающего тебя человека, и ты беспрерывно видишь его руки, рот, взгляд, да собственно все, тобой будто бы брошенное, и оно возвращает тебя назад, сверить картинку, и тогда только, когда обе сливаются воедино, воображаемая с действительной, ты выдыхаешь, и сдаешься, признав, что куда бы ты ни отошёл, тебя держит действительность, будто на горле шнур, и ты садишься, согнувшись, и боль стонет в спине, и обхватив руками лицо, ты шепчешь, кому неведомо, что пальцы твои пахнут вовсе не ладаном, нет, пожалуйста, еще нет!… и так входишь неведомо кем, но, точно, не человеком уже, разве что дьявольской тенью, ибо в тебе не на жизнь а на смерть бьются бесы, но кто знает, может, и наоборот, ангельской своей ипостасью, в праздничное деньрожденное завтра