𝓢𝓱𝓮'𝓼 𝓯𝓾𝓵𝓵 𝓸𝓯 𝓻𝓪𝓰𝓮 𝓵𝓲𝓴𝓮 𝓶𝓮 𝓐𝓷𝓭 𝓘 𝓵𝓲𝓴𝓮 𝓽𝓱𝓮 𝓰𝓪𝓶𝓮
Кацуки Бакуго, двадцатипятилетний профессиональный герой и вечная головная боль для собственного агентства, стоял посреди кабинета, сжимая переносицу. Только что закончилась зачистка очередного района от преступной группировки. Победа была быстрой и громкой — как он любил. Но цена... Три часа адского напряжения, грохот взрывов и ноющая боль в висках, которая к вечеру превратилась в раскалывающую мигрень.
— Чёрт бы побрал этих идиотов, — прошипел он, стягивая маску и швыряя её на стол. Руки дрожали: он снова переусердствовал с причудой.
Он знал, куда ему нужно. Знал, что это неправильно, слабо и чертовски не по-геройски. Но ноги сами вынесли его на улицу, в прохладную ночь, к маленькому переулку, где за неприметной дверью скрывался бутик «Michelle's Dream». В этот час она была уже закрыта, но у Кацуки был ключ. Ключ, который ему вручили с нежностью и полной уверенностью, что он не потеряет его.
Мишель была дома, её квартира располагалась этажом выше бутика. Она лежала в кровати, нежась в белоснежных простынях, освещённая мягким светом лампы. Её длинные тёмные волосы, переливающиеся в свете, струились по спине. На ней была одна из множества её дурацких розовых ночнушек с рюшами. Она выглядела как принцесса из его детских кошмаров о гламуре, но сейчас, в свои двадцать пять, он смотрел на это и чувствовал лишь тупое, щемящее тепло в груди.
— Опять не спишь? — грубо спросил он, закрывая за собой дверь. Голос прозвучал слишком резко даже для него.
Мишель обернулась. Её большие розовые глаза, обрамлённые пушистыми ресницами, мгновенно наполнились беспокойством.
— Я ждала тебя, Кацуки, — нахмурилась она, поднимаясь с кровати и подходя ближе. — У тебя снова болит голова? — предположила она, окинув взглядом его вымотанное состояние.
— Со мной всё в порядке, — отрезал он, но лицо исказила судорога боли. Он прошипел, закрывая глаза: — Просто... слишком много шума.
Мишель не стала спорить. Она подошла вплотную, и Кацуки почувствовал её запах — шампуня и чего-то невероятно сладкого. Она подняла руки, обнимая его за шею, и на кончиках её пальцев зажглись крошечные искры.
Её причуда была одновременно самой раздражающей и самой спасительной вещью в его жизни. Ему не нравилось, что он, кажется, зависел от её эффекта — от того, как она действует на его уставшее тело и раскалённые нервы.
— Не смей, — рыкнул он, хотя знал, что уже проиграл.
— Тише, — она слегка привстала на цыпочки, и с её пальцев сорвались мириады крошечных розовых светящихся частиц. Они кружились в воздухе, словно микрокосмос, оседая на его широких плечах, на взъерошенных светлых волосах, на напряжённой шее.
Кацуки напрягся, ожидая, что это будет противно. Но вместо этого по коже разлилось приятное тепло. Блёстки впитались, и головная боль начала отступать. Розовый свет словно заполнял каждую трещину в его измученной нервной системе, гася вспышки ярости и оглушительный гул в ушах. Мышцы расслабились, и он тяжело выдохнул, устало сев на её кровать и закрыв глаза.
— Ненавижу, когда ты это делаешь, — пробормотал он, но голос потерял агрессию. Теперь он звучал хрипло и устало.
— Тогда почему же ты так в этом нуждаешься? — Мишель улыбнулась, и её глаза хитро заблестели. — Не обманывай себя.
Он открыл глаза и посмотрел на неё. Она стояла между его колен, глядя сверху вниз. Её взгляд так и говорил: «Я всегда права». И она была права. Он нуждался в ней — но далеко не из-за её причуды.
— Иди сюда, — его голос был низким, почти приказным, но в нём слышалась мольба.
Он выпрямился и, не давая ей опомниться, обхватил её талию и притянул к себе, повалив их обоих на кровать. Его грубые, мозолистые пальцы, привыкшие к рукоятям гранат, сейчас касались её фарфоровой кожи с невероятной осторожностью.
— Ты... — начал он, но слова застревали в горле. Он ненавидел быть уязвимым, но с ней это было неизбежно. — Ты слишком мягкая для меня. Я не заслужил.
— Ты заслуживаешь покоя, Кацуки, — прошептала она. — И мне не нравится, когда тебя злит что-то, кроме меня. Устраивать тебе головную боль — моя работа.
Кацуки фыркнул. Даже сейчас, когда боль ушла, а тело наливалось свинцовой усталостью, он нашёл в себе силы огрызнуться:
— Твоя работа? Тогда ты плохо справляешься.
Мишель приподняла бровь. — Не жалуйся.
Она провела пальцами по его вискам, убирая влажные от пота светлые пряди. Её причуда всё ещё мерцала на коже — едва заметные розовые пылинки таяли в полумраке.
— Заткнись, — беззлобно буркнул он.
— Ты пришёл ко мне в три часа ночи. Потный, в грязном костюме, с запахом гари и кровью на перчатках. И хочешь, чтобы я молчала?
Он промолчал. Она права и это бесило сильнее любой мигрени.
— Я не хотел ехать в агентство, — признался он тихо. — После зачистки. Там все орут, отчёты, комиссия. А у тебя... — он осёкся.
Мишель замолчала на некоторое время. Ей нравились их совместные моменты, как этот. Когда он ищет в ней успокоение. Она подползла ближе, уткнулась носом в его шею, и Кацуки почувствовал, как её дыхание согревает кожу.
— Оставайся, — прошептала она. — Утром решим, что делать с твоим геройским долгом.
— Утром у тебя будет кофе и мой диван. Или кровать. Выбирай.
— Твоя кровать слишком розовая.
— Ты обычно никогда не жаловался, когда..
— Ладно, я понял, — раздражённо перебил он, залившись румянцем. Рука сама легла на её бедро, прижимая ближе. Мишель была тёплой, мягкой и живой.
— Можешь остаться на кровати, только при условии, что примешь ванну. И бросишь в стирку то, что ты называешь костюмом.
Они ещё какое-то время просто молча лежали в обнимку, пока Мишель не нарушила тишину.