Дым и зеркала — 4. Тени в зеркалах
Его дыхание обжигает нежную, влажную от смазки кожу. Лоб утыкается в низ живота, лёгкая щетина царапает, контрастируя с очень медленным первым прикосновением.
Горячий язык проникает между половых губ, безошибочно находя клитор, и одновременно с этим в меня входят почти ледяные неподатливые пальцы протеза. Три сразу.
Почему они всегда такие? Словно жар наших тел не способен даже немного согреть бездушную машину.
Яркий контраст тепла и холода, мягкого и жёсткого, заставляет меня подняться на лопатках, дугой выгибая спину.
Влагалище резко сокращается, безуспешно пытаясь вытолкнуть холодные пальцы, проникающие слишком глубоко, грубо, почти больно. Тактильный рисунок на подушечках чувствуется неожиданно остро, выпирающие грани суставов царапают, но при этом его движения чётко выверены и ощущаются странно правильно, словно он точно знает, как мне сейчас надо.
Резко. На грани боли. Грубыми рваными толчками. Так, чтобы сознание поплыло, смешивая прошлое и настоящее, позволяя мне безвозвратно утонуть в эйфории всепоглощающего оргазма.
Я полностью растворяюсь в его движениях. В контрасте тепла и холода, боли и удовольствия. Горячий язык и губы доводят меня почти до потери сознания, дразня, то ускоряясь, то замедляясь, в то время как пальцы каждый раз входят на нужную глубину в точном ровном ритме.
Я не знаю, как далеко разносятся мои стоны и хриплые крики. Я не слышу за ними шума танцпола, и мне кажется, что сейчас осталась только эта комната и он, старательно доводящий меня до тонкой грани, но не позволяющей сорваться, играющий точно, словно знает как надо, когда замереть, замедлиться, почти остановиться.
— Пожалуйста. Проклятые боги, пожалуйста, — я умоляю его, вцепляясь в волосы и вжимая в себя. — Ещё чуть-чуть… я почти… почти…
Но он, неумолимый, опять замедляется, позволяя мне тереться об него, пачкая лицо текущей смазкой.
Я сама пытаюсь поймать нужный ритм, перехватить инициативу, но его пальцы внутри словно ломают привычный рисунок, обычно безошибочно приводящий к разрядке. Они слишком холодные, необычно твёрдые, царапающие что-то внутри.
— Блять… мерзавец, дай мне уже кончить… — я извиваюсь на его руке, как бабочка на булавке.
И ни слова в ответ. Только чувствующаяся кожей улыбка.
Только горячее дыхание, касающееся промежности.
Только холодные беспощадные пальцы внутри.
Нравятся мои стоны, нравится видеть меня такой, на грани сумасшествия, умоляющей, насаживающейся на него в безуспешной попытке поймать ускользающее удовольствие.
— Пожалуйста… пожалуйста… — мой голос едва слышен, скорее похож на хрип умирающей. — Позволь мне… — я почти плачу, так туго стянуты мышцы внутри. Холодные пальцы не реагируют на это, не чувствуют моего жара, напряжённых до боли стенок. — Пожалуйста… я сейчас потеряю сознание. — Яблочный дым оседает на теле и в лёгких. Я как будто ощущаю его давление на коже.
Холод пропадает. Вместо жёсткой неподатливой искусственной ткани в меня нежно входит тёплая, живая рука. В том же ритме. Но, боже, как же это по-другому. Обжигающе горячо внутри. Одновременно губы плотно обхватывают клитор, язык скользит быстро, задевая лишь головку, отправляя по измученному телу волну за волной.
Оргазм накрывает, заставляя всё внутри сжаться в тугую пружину и, наконец, отпуская болезненное напряжение. Мышцы ноют, одновременно отправляя по телу агонию и экстаз.
Он не даёт мне выдохнуть, закидывая ноги на плечи. Входит резко и сразу до упора, легко преодолевая сопротивление стянутых мышц. Движения грубые, длинные и глубокие, пронзающие насквозь. Он горячий, буквально обжигает изнутри. Твёрдый, почти как холодные пальцы, но живой и податливый. Я чувствую всего его, так сильно кровь давит на стенки влагалища. Любой толчок отдаётся куда-то в позвоночник, головка каждый раз ударяется о шейку, отправляя по телу яркие, пронзающие насквозь вспышки.
Он не успокаивается просто входя, живые пальцы ложатся на клитор, играя, массируя чувствительную плоть, заставляя меня кончить снова. Он почти замирает, наслаждаясь тем, как я пульсирую вокруг него, лишь едва заметно двигаясь. От неудачного движения повязка слетает, и в дымной полутьме я вижу, как блестят его глаза, как скользит по приоткрытым от удовольствия губам язык, слышу шлепки кожи о кожу, пошлое хлюпанье и его тихие стоны.
Увидев, что глаза больше не закрыты, он переворачивает меня, заставляя встать на колени и опереться локтями в спинку дивана. Руки ложатся на талию, усиливая ощущения.
Я закусываю ладонь, не давая твоему имени сорваться с губ. Его ровные глубокие движения быстро ведут меня к тому, что я опять потеряюсь в удовольствии.
— Резче… пожалуйста… резче… глубже… — выстанываю я, чувствуя приближение очередного оргазма. — Кончи в меня, я хочу почувствовать, как ты кончаешь глубоко внутри.
«Калеб… пожалуйста… Калеб», — добавляю я про себя, едва не прохрипев это вслух, маскируя слова под сдавленный хрип в закушенную ладонь.
Он послушно ускоряется, буквально врезаясь в меня бёдрами при каждом движении.
Уже на самой грани я слышу в голове твоё: «Кончай, кроха. Давай, кончи для меня. Я хочу услышать, как ты кричишь. Хочу почувствовать, как тебе хорошо. Как ты сладко сжимаешь мой член, насаживаешься на него». Твой шёпот на ухо тогда всегда становился тем самым последним необходимым толчком, заводившим сильнее всего.
Он склоняется надо мной, заламывает руки за спину, заставляя упереться в диван грудью, входит рваными движениями, я чувствую, как член твердеет внутри и уже на самой грани оргазма не успеваю поймать твоё имя, слетающее с губ:
— Калеб! Да, Калеб… — срывается само собой, в тот момент, когда он проникает особенно глубоко, дрожит, изливаясь, заполняя меня горячим семенем изнутри.
«Кроха, да, кроха… какая же ты сладкая, когда кончаешь», — бьётся о стенки черепной коробки, когда он подтягивает меня к своей груди, продолжая двигаться внутри.
— Я уже забыл, какая ты вкусная, кроха. Как сладко ты кончаешь, — раздаётся над ухом твоим почти забытым голосом.
Я резко дёргаюсь, пытаясь вырваться из железной хватки.
— Прости, так надо… — боль от укола в шею обжигает.
— Калеб… — последнее, что я успеваю простонать, когда сознание уплывает в темноту.