10 мая 2020. Воскресенье

Даже не знаю, когда было хуже: когда я считал, что тот бомж сгорел, или теперь, когда я знаю, что он, а я чуть не умер. У меня просто в голове не укладывается. Бомж продолжал бы жить – шляться по улицам, просить денег у каждого встречного, жрать водку в три горла – все как раньше. А я – нет. То есть меня бы вообще не было.

Я больше не могу слышать эти мысли. Они с гулким звоном отскакивают от стен квартиры. Единственный способ заглушить их – открыть любую книгу и читать вслух, как можно громче, под работающий в соседней комнате телевизор, чтобы создавалось ощущение, будто в квартире я не один.

Я читаю школьные учебники для подготовки к экзаменам – все четыре предмета по очереди: Математика, Русский, Обществознание, История. Зачастую не вдумываясь – это лишнее – достаточно заучивать куски текста. Если мозгу дать волю размышлять над каким-то вопросом, вроде тех, что задают на экзаменационных сочинениях, типа «природа человеческого сознания» или «границы прав и свобод гражданина», он – мозг – медленно и незаметно перескакивает с мысли на мысль, подменяет размышления о правах и свободах воспоминаниями о бомже, том доме и балконе… Внутренние органы холодеют, будто в горло залили жидкого азота. Меня начинает мутить. Тогда я захлопываю книгу, бегу в туалет, выблевываю завтрак или обед и, вернувшись в свою комнату, открываю другую и зубрю, зубрю, зубрю – только бы выбить из головы все бредни, чтобы даже ночью мне снились таблицы из типовых экзаменационных вариантов ЕГЭ, уравнения, правила орфографии и всякие дурацкие исторические события, давно и безнадежно канувшие в лету – утонувшие в реке забвения. Вот бы и мне глоток оттуда…

По телевизору постоянно называют цифры: выздоровело столько-то, заболело столько-то, умерло… Сколько-то умерло. Я задраил все окна – даже солнцу не пробиться. Очень страшно. Они говорят, больше половины заразившихся в возрасте от восемнадцати до сорока. Есть и те, кто младше. Даже дети. Иногда я выхожу на балкон – обязательно с плотно закрытыми окнами (и не глядя вниз) – воздух кажется отравленным. Людей почти нет – пару раз в час кто-то пробегает с затянутым маской лицом.

Еще соседи затеяли ремонт. Невозможно находиться в своей комнате – грохот стоит как на стройке или металлургическом заводе. Приходится сидеть на тесной кухне в компании гудящего холодильника.

Чуть больше недели назад я точно знал, что не доживу до экзаменов. Мое будущее виделось четким, как сделанная на широкоформатный объектив фотография. Теперь все опять изменилось. Обратно на ту шестнадцатиэтажку я не полезу. Я больше к ней в жизни не подойду.

Учеба, ко всему прочему, спасает еще от одного очень неприятного чувства – ощущения провала во времени. Меня, как в фильме, будто поставили на паузу, но кино продолжало крутиться, или как в книге – вырвали из контекста, пока сюжет продолжал развиваться. Потом меня бросили обратно к остальным, жизнь которых, в отличие от моей, и не думала останавливаться, и я не пойму, какая теперь роль отведена мне…

С Сашей мы, по всей видимости, расстались, хотя я и не помню как. Она теперь вроде бы встречается с Мишей… Дима (если я правильно понял) попытался пригласить Арину на свидание, но получил отказ, и теперь, замкнувшись в себе, общается только с математикой.

В вотсапе и телеге – я снова пролистывал их сегодня, пытаясь разобраться, что происходит, – десятки неотвеченных сообщений: от Ани, Саши, Димы, Миши, Эдика, Игоря, Авдея, Севы и даже Кости. Входящие звонки я видимо тоже игнорировал – пропущенных накопилась целая куча. Теперь хочется ответить всем разом. Но, конечно, я этого делать не стану.

Я чувствую, как в груди, где-то рядом с сердцем, будто засел камень, а за ним пустота – бездонная пропасть – сердце стучит в камень, и гулкое эхо разносится по всему телу – пробегает мурашками от пят до волос на макушке – а этот камень миллиметр за миллиметром после каждого удара приближается к пропасти. Когда он туда рухнет, я видимо окончательно сойду с ума.

Но есть и хорошая новость: этого пока не случилось.