У меня всё наоборот

Я прочитал (почему-то) "Песнь Кали" Дэна Симмонса. И в очередной раз понял, что меня больше всего смущает в лавкрафтианском подходе к ужасу (а Симмонс здесь использует именно то нагнетание дискомфорта, что и Лавкрафт): трансцендентная ксенофобия. Привычное, ежедневное, знакомое (скучное, пошлое, рутинное - добавлю я) в такой композиции - хорошо, это свет и спасение. Чужое, потустороннее, иноземное, инопланетное - это всегда тьма, кошмар и отвращение. И при том, что в целом композиция зла в "Песни Кали" выстраивается внушительная, вот этот запашок дремучей боязни чужеродного сильно мешает мне. У меня-то всё наоборот!

Когда я был маленьким, в сказках мои симпатии всегда были на стороне чудовищ, драконов, непонятных макабрических порождений. Не потому, что мне нравилось зло и плохие поступки, а хорошие не нравились - нет. Мои симпатии были исключительно эстетическими. Рыцари, добрые молодцы и простые мальчишки были до скрежета зубовного скучны и примитивны. Чудовища были прекрасны и удивительны, они были вкусно текстурированы, обладали богатой анатомией, чудесными способностями, шармом, внезапностью. Они будоражили фантазию, они возбуждали восторг. Им хотелось сопереживать и, если бы в те времена существовали видеоигры, я бы сказал, "за них хотелось играть". И нарочитое и методичное выставление этих красавцев в роли негодяев - из сказки в сказку, из истории в историю - вздымало в крошечном мне бурю негодования.

Или вот, например, осьминоги. В детстве я обожал книжку "Коралловый город или приключения Смешинки" Евгения Наумова. В этой книжке человеческие особи, тропические рыбки и (внезапно в море!) Грязный Ёрш были положительными персонажами и революционерами, а осьминоги, крабы, кальмары, акулы и медузы - конечно же мерзкими тоталитарно-бюрократическими злодеями. Но, несмотря на фабулу и насильно выданные роли, я был на стороне головоногих, членистоногих и прочих хищников - просто потому, что они были прекрасны! К счастью автор, видимо, действительно любил подводный мир, поэтому сопереживать условным негодяям удавалось легко.

Или же, чем чёрт не шутит, вот эти пресловутые злые колдуньи и тёмные богини. Они же умницы, красавицы! Почему все с детства пытались меня заставить ненавидеть сильных, сексуальных женщин? Вместе с благородными, богатыми наружностью животными? Получилось-то, в результате, всё наоборот! И вот что мне бесконечно импонирует в современной, плавно перетекающей в искусство, массовой культуре (при всех её многочисленных отвратительностях) - так это воспевание антигероя и попытки разглядеть в злодее безусловно свойственную ему красоту и душу.

То же самое происходит сейчас и с наследием Лавкрафта: несущие в своём облике цефалоподные черты Ктулху Сотоварищи сейчас вызывают скорее симпатии, чем отвращение; как и, скажем, ксеноморфы. Как и, конечно же, моя милая богиня Кали. Поэтому, возможно, некоторая ксенофобия у Симмонса и Лавкрафта тогда - частично и породила такой вздыбившийся сегодня интерес к трансцендентным, хтоническим и просто сложным образам, не как к злодеям, а как к культурным героям.