Статья Агаты Кларк (2026).

Введение

XIX век — время бурного укрепления Российской империи, военных и культурных экспансий, активных путешествий и научного прогресса. События эпохи, начиная с Отечественной войны 1812 года, русских военных походов в Европу, Турцию, Иран и Кавказ приводят не только к расширению территорий, но и к внутреннему политическому напряжению, которое выливалось в крестьянские бунты и дворянские восстания. Как раз в это время и происходит становление науки этнографии.

На смену путешественникам и мореплавателям, случайно фиксировавшим быт сибиряков и обряды камчадалов, приходят профессиональные исследователи, занимавшиеся народоописаниями, фольклористикой, географией и историей. Многие из них напрямую служат интересам императорской короны, другие идут «в народ» и становятся революционерами.

Один, прожив 15 лет среди Алеутов, выдвинет оригинальную гипотезу этногенеза этого народа. Другой, переводчик-китаевед, заложил основы русской синологии используя исторические китайские источники. Третий, бывший член кружка Герцена, первым среди современников отказался от идеологических фальсификаций, подделок и идеализаций, настаивая на точной фиксации живого фольклора и равноправном изучении разных народов империи.

Исследования в Российской империи

Прошлая часть завершилась упоминанием работы Георги «Описание всех в Российском государстве обитающих народов». Книга дала эмпирический материал о 30-ти этносах, но почти ничего не дала о самих русских.

Ломоносов был лишь предвестником изучения русского народа, хотя систематические исследования начались лишь в 1770-е годы, уже после его смерти. Сам он не вёл специальной этнографической работы, но много путешествовал и оставлял путевые заметки. В «Российской грамматике» он изучал язык и диалекты, а в планах значилось глубокое исследование быта и культуры русского этноса. Но реализовать эти грандиозные планы он не успел. В «Древней российской истории» Ломоносов искал истоки народа и утверждал: народ древнее государства.

Середина XVIII века в России ознаменовалась расцветом просветительских идей, которые затронули и аграрную сферу. Передовые учёные, включая Ломоносова, настаивали на внедрении науки в сельское хозяйство. В 1750-х годах Ломоносов предложил учредить Коллегию земледелия для реформирования аграрного сектора через селекцию культур, улучшение скотоводства и обучение фермеров.[1] Хотя проект не получил одобрения при его жизни, в 1765 году усилиями последователей в Петербурге создали Вольное экономическое общество. Члены Общества собирали статистику по урожайности, климатическим условиям и хозяйственным практикам губерний, формируя первую в России базу данных для научного анализа сельского хозяйства. Эти усилия были важными для будущих агрономических и этнографических исследований.[2]

Политические события эпохи Екатерины II также становились предпосылками для систематического исследования русского народа.

Феодально-крепостническая система постоянно порождала кризисные явления, проявившиеся уже в первые годы правления Екатерины. Невыносимые условия жизни крестьян привели к росту социальной напряжённости: за первое десятилетие царствования Екатерины было зафиксировано около 40 волнений. Эти события сосредотачивали внимание властей и просветителей на изучении быта, традиций и проблем крестьянства. Екатерина II в период своего правления передала дворянам более 800 тысяч крестьян. Павел I всего за несколько лет пожаловал им ещё 600 тысяч. Александр I, несмотря на декларированные реформы, продолжал передавать крестьян в личное владение.[3]

Крестьяне сопротивлялись. Память о пугачёвщине[4] была ещё свежа, когда по стране вспыхнули новые бунты. После Отечественной войны 1812 года протесты достигли апогея — измученные гнётом люди требовали отмены крепостного права. Государство укрепляло систему, а общество отвечало массовыми выступлениями.

Как мы уже писали в прошлой части статьи — крестьянские восстания оказывали важное влияние на осознание объекта этнографического исследования. Бунтующее русское крестьянство, против которого нужно было предпринимать эффективные меры становилось одним из предметов исследовательского интереса.

К середине XIX века политические и социальные изменения в империи создали условия для попытки систематизации знаний о народах. Ученые, военные чиновники, путешественники и местные исследователи собирали сведения об обычаях, языках и хозяйстве этнических групп.

В 1760–1780-е гг. началась систематизация русского фольклора. Первым шагом стало включение алфавитного перечня пословиц в «Русскую универсальную грамматику»[5] Н. И. Курганова (1769)[6]. Затем М. Д. Чулков подготовил «Краткий мифологический лексикон» (1767, опубл. частично)[7], где классифицировал славянских богов и духов. В 1768 г. М. В. Попов выпустил «Краткое описание славянского баснословия»[8], заимствовав большую часть данных из рукописей Чулкова, но дополнив их фальсификациями собственного сочинения.

Кульминацией стал выход четырёхтомного «Собрания разных песен» Чулкова (1770–1774)[9], выдержавшего три переиздания. В 1780–1783 гг. он же опубликовал «Русские сказки», обосновав сбор фольклора необходимостью сохранения «древностей». В том же ключе был составлен его «Словарь русских суеверий» (1780)[10], основанный на материалах Попова и полевых записях о верованиях коренных народов. Таким образом искажения реальной исторической картины закреплялись в общественном сознании.

Этот этап завершили работы начала XIX в.: «Древняя религия славян»[11] Г. Глинки (1806) и «Славянская и Российская мифология»[12] А.С. Кайсарова (1804), в которых реконструировалось язычество через натуристическую теорию происхождения религии.[13]

Специалисты по теме признают приоритет Чулкова в создании первых фольклорных сборников. Токарев отмечает, что работы этого периода, несмотря на компилятивный характер и слабую критику источников, стали фундаментом для русской этнографии.

Первые записи русской народной музыки появились в конце XVIII в. Самый ранний сборник — «Собрание русских простых песен с нотами»[14] (1776–1795) Василия Трутовского, украинца по происхождению (в то время — части Российской империи), придворного певца и гусляра. Несмотря на заявленную цель собрать только народные песни, в издании были опубликованы и сочинения профессионалов. Трутовский признавал, что свободно редактировал тексты, «прибавляя и убавляя» слова для соответствия нотам. Сборник не получил широкого распространения.

Популярность завоевал сборник «Собрание народных русских песен с их голосами»[15] (1790), переизданный в 1806 и 1815 гг. Эти песни на музыку положил музыкант чешского происхождения Иван Прач. Лишь в начале XX в. музыковеды А. Пальчиков и В. М. Беляев[16] установили, что Прач лишь аранжировал песни, а настоящим составителем был Н. А. Львов — поэт, меценат и организатор художественного кружка. Львов отбирал аутентичные народные песни и снабдил сборник введением с анализом их особенностей.

Интерес к фольклору развивался на фоне открытия «Слова о полку Игореве»[17] (1795, опубликовано в 1800 г.) и первых былинных записей под именем Кирши Данилова (1804). Одновременно выходили работы: «Описание свадебных малороссийских обрядов»[18] Гр. Калиновского (1777) и «Записки о Малороссии»[19] Я. Марковича (1798), фиксирующие быт и традиции местного населения.

Новый виток интереса к русскому быту, зародившийся в конце XVIII века, резко возрос после наполеоновских войн. В патриотическом порыве дворяне, многие из которых ранее общались только на французском, стали изучать родной язык и перенимать элементы крестьянской одежды. Как писал в 1806 году журнал «Любитель словесности»:

«Наши светские дамы [...] вдруг начали подражать нашим крестьянкам... Вместо платьев с французскими названиями надели сарафаны». Автор заметки связывал это с «приближением ко нравам сельским» и вспоминал «сельские праздники, где крестьянки, украшенные милою простотою, [...] поют старинные песни»[20].

Поддержку такому повороту к народной культуре оказал в своих патриотических трудах и Карамзин. Отметились и декабристы, разделявшие интерес к народу, и ставили перед собой практические задачи — реформы для улучшения жизни крестьян, а не идеализацию прошлого. Они по-разному видели пути для достижения этой цели. Северное общество представляло умеренное крыло движения. Его программа предусматривала конституционную монархию, федеративное устройство России, ограничение избирательных прав высоким имущественным цензом, а также освобождение крестьян без земли или с небольшим наделом. Южное общество занимало более радикальные позиции. Его члены выступали за установление республики, создание унитарного государства, введение диктатуры временного верховного правления, немедленное освобождение крестьян с землей и конфискацию помещичьих земель.

Гавриил Успенский в «Опыте повествования о древностях русских»[21] (1811–1818) впервые систематизировал бытовые детали в историческом контексте: от традиционной одежды до судебных обычаев. Если ранние работы, как сборники Кайсарова и Глинки, носили описательный характер, то П. Строев в «Кратком обозрении мифологии славян Российских»[22] (1815) критически анализировал источники, использовал архивные данные. Прорывом стало второе издание былин Кирши Данилова (1818)[23]: К. Калайдович снабдил их научными комментариями, выведя фольклористику из разряда «любительских» занятий.

На территории современной Украины значимым вкладом сбора фактов стал сборник князя Цертелева «Опыт собрания старинных малороссийских песней»[24] (1810-е). Включив 10 песен о Богдане Хмельницком и Мазепе, отмечая: «Всё здесь просто и благородно»[25].

В первой половине XIX века русские журналы стали главным каналом распространения знаний о народах населявших империю. До Отечественной войны 1812 года публикации на эту тему были немногочисленны: в «Вестнике Европы» (1802–1812) вышло лишь около 10 статей (о якутах, черногорцах, киргизах), а в академических изданиях такие материалы встречались крайне редко. Например, в журнале «Любитель словесности» (1806) появилась статья «О происхождении, вере и обрядах якутов», основанная на записях доктора И. Мерка.[26]

После 1812 года интерес к этнографическим исследованиям резко возрос. Журналы превратились в площадку для идейной борьбы и просвещения. Особенно выделялся «Московский телеграф»[27] Н. А. Полевого (1825–1834): уже в 1825 году здесь опубликовали около 25 статей — от описаний быта греков и финнов до исследований народов Кавказа и Африки. В. Г. Белинский называл его журналом, «с первой же книжки изумлявшим живостью, свежестью, новизной»[28], а Н. Г. Чернышевский отмечал его роль в «разрушении литературных и прочих предрассудков»[29].

С 1822 года в «Северном архиве» и с 1824-го в «Русской старине» печатались работы о донских казаках, украинских песнях, литовских древностях. В 1826 году в «Северном архиве» появился постоянный раздел «Этнография». Сам термин впервые появился в русской печати в 1824 году в «Сибирском вестнике» и в 1825-м «Московском телеграфе». Несмотря на различия в идеологии изданий, их вклад в сбор и популяризацию данных о народах принес пользу. В эпоху, когда специализированные научные учреждения ещё не существовали, журналы закладывали основы отечественной этнографии, научив общество внимательно относиться к изучению народной культуры.

В это время экспедиции приобрели новые четкие задачи: наблюдения за народами оформлялись в научные отчеты, а не в сухие статистические сборники. Условно изучение делилось на три направления: народы внутри империи, «зарубежные народы» и группы, с которыми велись или планировались военные конфликты. Последнее было важным для государственной военной машины и политической жизни страны.
Понимание о быте русского народа в конце XVIII – начале XIX вв. пополнялось благодаря запискам учёных-путешественников. Николай Озерецковский (1750–1827), ученик академика Лепехина, продолжил его дело: после смерти учителя Озерецковский дописал и издал в 1804 г. четвёртый том «Дневных записок путешествий»[30], а сам совершил ряд экспедиций — от Колы и Мезени до Ладожского озера. Как и Лепехин, этот учёный был гуманистом своей эпохи, критиковал социальные пороки и призывал к просвещению народа.

В своих наблюдениях он фиксировал не только обычаи, но и несправедливость. Так, у Белого моря, Озерецковский записал историю крестьянина, который в страхе подарил ему рубль, чтобы «не обидел». «Когда мужик вышел от меня в сенцы к жене и отдал ей рубль, — писал учёный, — она сказала: „Другому офицеру пригодится“. Таким-то образом бедные люди от проезжающих бесчинников откупаются»[31].

Во время поездки в 1805 г. из Петербурга в Старую Руссу Озерецковский осудил распространённое попрошайничество, включая «обычай» священников собирать подаяния: «Обычай этот настолько укоренился, что его перестали считать подлым». Он также указывал на избыток церковных праздников, мешающих работе: «Следует сократить праздники и передать эти дни земледелию», и отмечал нехватку школ для девочек, предлагая обязать купцов финансировать училища. Одобрив инициативу крестьян Коростинской волости, содержавших за счёт общины троих мальчиков в пансионе, учёный выразил надежду, что такой пример станет массовым.

Озерецковский собрал обширный естественнонаучный, этнографический и статистический материал. Опубликовал около ста научных работ по ботанике, зоологии, географии, медицине, филологии и литературоведению. Редактировал периодические издания — «Собрание сочинений, выбранных из месяцесловов на разные годы» (1776–1780) и «Периодические сочинения об успехах народного просвещения».

В конце XVIII века российские экспедиции исследовали северо-восток Азии и северо-запад Северной Америки. В 1785–1794 годах экспедиция под руководством капитанов Иосифа Биллингса (спутника Джеймса Кука) и Гаврилы Сарычева обследовала Чукотку, берега Берингова моря и Алеутские острова. Экспедиция имела важный для государства статус. О ней не сообщалось публично, а о ее снаряжении знал лишь определенный круг лиц. Некоторые упоминания о народах и записи требовали сохранения конфиденциальности. Однако Сарычев, в отличие от Биллингса, активно фиксировал свои наблюдения. В его трудах «Путешествие флота капитана Сарычева…» (1802) и «Путешествие капитана Биллингса через Чукотскую землю» (1811)[32] содержатся ценные сведения о якутах, чукчах, алеутах и камчадалах. Записи их спутников: врача Йозефа Мерка о коренных народах империи опубликовали только в XIX веке, а также рисунки художника Луки Воронина стали важным источником для исследователей культуры чукчей[33].

На фоне государственных миссий действовал купец из Рыльска Григорий Шелехов. Его плавания к Алеутским островам и Аляске (1783–1787) привели к установлению устойчивых торговых связей с коренными народами — конягами, чугачами, кенайцами. Шелехов не только собрал данные, но и разработал план колонизации региона. Его «Записка о плавании во Восточное море»[34] (написана в 1787, опубликована в 1791 году) содержит лаконичные описания материальной культуры и обычаев местных жителей. После смерти Шелехова (1795) его идеи легли в основу деятельности Российско-американской компании, что ускорило освоение Аляски и развитие русской этнографии. Историю изданий «Записки» исследовали С. Б. Окунь и А. И. Андреев[35].

Таким образом империя стремилась получить исчерпывающую информацию о жителях дальних регионов и добилась этого; собранные сведения сохранились как ценные знания для будущих поколений.

В контексте теоретического осмысления истории народа нам интересна работа архиепископа Иннокентия (Иоанна Вениамина) «Записки об островах Уналашкинского отдела» (1840)[36]. В предисловии Вениаминов скромно называл свой труд «материалом, разложенным по сортам без всякой отделки». Он записывал обычаи алеутов, сохранив для науки аутентичную культуру этой малой народности. Вениаминов старался давать точное описание изучаемого народа, анализировать его прошлое, а также собственным участием в быту народа проявлял заботу об его благополучии.

Мировоззрение Вениамина сочетало просветительский рационализм XVIII века с верой в образование как двигатель прогресса, мотивы руссоизма о «добром дикаре», переосмысленные в христианском контексте, влияние природной среды на формирование культуры, а также миссионерскую идею христианства как средства «просвещения». Вениаминов объяснял иерархию культур через историческое развитие:

«Ежели всякое растение, каждый род животных может быть улучшен образованием, то порода человека […] имеет степени совершенства. Алеуты выше индейцев (Калифорнии), потому что местность заставляет их изобретать средства к продовольствию, а знакомство с европейцами пробудило их способности. Но алеуты ниже русских — они лишь начали просвещаться, тогда как русские накапливали знания более тринадцати поколений»[37].

Несмотря на эволюционистские упрощения, подход оказался новаторским: он отказался от статического описания быта и представил культуру как процесс, формируемый средой, историей и контактами с другими народами.

Вениаминов разделял прошлое и настоящее алеутов, избегая романтизации «первобытности». Он анализировал, как русская колонизация изменила их общество: подорвала мореходство, но дала новые ремёсла; разрушила «патриархальную строгость нравов», но повысила грамотность.

Исследуя генезис алеутов, Вениаминов сопоставлял лингвистику, антропологию и устные предания. Отбросив гипотезу о переселении алеутов[38] из Америки, он доказывал их происхождение через сходство их языка с чукотско-камчатскими языками, через внешнее сходство и разоблачение мифа о переселении алеутов с Камчатки.

Этот метод предвосхитил современные исследования этногенеза. Вениаминов описал устройство родоплеменного строя у алеутов и любопытные моменты их социальной практики. Так он отметил, что у Алеутов три сословия: «почётные» (вожди и род), «простолюдины», «калгы» (военные пленные), что дружины играют важную роль в укреплении власти вождей, что в алеутской общине предусмотрены жесткие наказания за кражу байдарки или оскорбление вождя.

Его работы стали первыми в становлении русской этнографии, детально описавшими социальные институты северных тихоокеанских народов. Ещё он объективно оценивал влияние русских, отмечая упадок традиционной медицины из-за навязанных технологий, деградация местных праздников, ставившихся поводом для пьянства, а также эксплуатацию алеутов русскими в пушном промысле. Эти заметки выделяли его на фоне других миссионерских отчётов, слепо прославлявших «цивилизаторскую миссию».

Труды Вениаминова стали мостом между любительскими записями XVIII века и академической этнографией XIX века. Его работы по языкам алеутов, кадьякцев и тлинкитов заложили основы сравнительно-исторического языкознания в России. А ещё он доказал своей собственной практикой, что этнография должна сочетать серьёзное эмпирическое накопление фактов и их теоретический анализ. Сам он вёл свои полевые исследования 15 лет, владел местными языками. По мнению С. Токарева и Т. Соловей в его трудах сочетались и впервые вырабатывались исторический и социальный этнографические подходы[39]. Даже спустя два века его наследие напоминает: наука даже в условиях имперской колонизации может служить просвещению и сохранению культурного разнообразия.

Империя предпринимала попытки исследовать дальнее зарубежье. Первой русской научной миссией в Бразилию была экспедиция Григория Ивановича Лангсдорфа (1821–1829). Академик возглавил комплексные исследования, собрав уникальные ботанические, зоологические и этнографические коллекции. На финансирование экспедиции Россия выделила 40 тыс. рублей единовременно и 10 тыс. ежегодно — беспрецедентная сумма для того времени. Несмотря на 8-летнюю продолжительность, активная фаза работы в глубинных регионах Бразилии заняла меньше времени. Так, в 1824 году группа Лангсдорфа достигла Барбасены и изучила окрестности, включая Сан-Жуан-дел-Рей и Сан-Жозе.[40]

Экспедиция Лангсдорфа исследовала малоизученные районы внутренней Бразилии и зафиксировала быт десятков индейских племен, о которых в Европе почти не знали. Однако результаты экспедиции не получили широкой известности: руководитель, Георг Генрих фон Лангсдорф, во время путешествия тяжело заболел и утратил возможность систематизировать данные. Лишь несколько участников смогли опубликовать фрагментарные заметки и рисунки. Большую часть материалов — дневники, альбомы с зарисовками, этнографические коллекции — отправили в Петербургскую Академию наук.

Современной этнографии особенно ценны данные о племенах: шавантах, кайяпó, гуайкуру, гуанá, гуатó, паресси́, борорó, апиакá и мундуруку. Несмотря на сопротивление, колонизаторы уничтожили большинство этих общин. Оставшиеся группы сохранили традиционные формы хозяйства, что делает их уникальными объектами изучения их культурных систем до их полного исчезновения. Численность каждой из них критически низка: в 1997 году у бороро насчитывалось всего 1024 человека[41]. Срочное документирование их языков, социальных структур и космологий — не академическая прихоть, а научная и этическая необходимость.

Исследование в Азии

Соседние азиатские страны, особенно Китай, всегда привлекали русских исследователей. Интерес к региону рос вместе с политическим влиянием Российской империи. Первые фундаментальные работы о Китае появились во второй половине XVIII века. Но именно в начале XIX века китаеведение расцвело благодаря трудам Никиты Яковлевича Бичурина (монаха Иакинфа, 1777–1853).

Бичурин родился в семье дьячка в Казанской губернии. После окончания Казанской духовной семинарии он преподавал риторику в местной духовной академии. В 1799 году, приняв монашество с именем Иакинф, Бичурин стал архимандритом в Иркутске. А в 1807-м его назначили руководителем девятой Русской духовной миссии в Пекине. Эта должность определила его путь как основоположника российского китаеведения.[42]

Российская духовная миссия в Пекине, учреждённая в начале XVIII века для пленных русских казаков, захваченных под Албазином, стала неофициальным дипломатическим представительством России. До прибытия туда Бичурина исследовательская работа в миссии не велась. С 1808 по 1821 год Иакинф изучал китайский язык, литературу и историю, уделяя мало внимания административным обязанностям. После возвращения в Россию его лишили сана и сослали на Валаам. Но именно в Китае он собрал 20 тысяч томов китайских книг весом в 400 пудов.[43]

После освобождения в 1826 году Бичурина назначили переводчиком-китаеведом в Азиатский департамент. Уже в 1827-м вышли его главные труды: «Записки о Монголии», «Описание Тибета в современном состоянии», «Собрание сведений о народах Средней Азии»[44]. Опираясь на архивы и личные наблюдения, Бичурин заложил основы изучения истории Восточной и Центральной Азии.

Историко-синологическая концепция Н. Я. Бичурина стала ключевой в изучении степных народов. Анализируя летописи, он заметил: смена названий племён часто отражала лишь рокировку правящих династий, а не исчезновение этносов. «В Средней Азии, — писал Бичурин, — издревле существовала система удельного правления... Народ же получал название от господствующего дома: под властью Хунну его звали хуннами, при Монголах — монголами»[45]. Современная наука отвергла его идею о «монолитном» происхождении монголов, но многие наблюдения о сохранении этнической идентичности при смене названий подтвердились позже.[46]

Параллельно с Бичуриным Азию изучал Е. Ф. Тимковский, участник духовной миссии в Китае (1820–1821). Его книга «Путешествие в Китай через Монголию»[47] (1824) до сих пор ценится за детальные описания быта, верований и социальных обычаев местных народов.

Изучение Индии в России началось лишь в конце XVIII века. Пионером индологии стал Герасим Лебедев (1749–1817). С 1785 по 1791 он провел в Индии, освоив бенгальский, санскрит и хиндустани. В Калькутте Лебедев открыл первый европейский театр с репертуаром на местных языках. Это новаторство позже отразилось в его научных трудах. Вернувшись в Петербург, он опубликовал в 1805 году «Беспристрастное созерцание систем Восточной Индии брамгенов, священных обрядов их и народных обычаев» — первую в России монографию, посвященную индийской культуре. Особенно выделяется третья часть книги, где Лебедев аналитически разбирает кастовую систему, повседневные ритуалы и социальные нормы, избегая романтизированных оценок, характерных для европейских востоковедов того времени. Работа Лебедева — исторический памятник, собравший в себе множество интересных и необычных фактов на тот момент.[48]

К середине XIX века исследования Индии в России расширились. В «Сибирском вестнике» появились заметки путешественника Рафаила Данибегова (1795–1813) и дневники армянских купцов Григория и Данилы Атанасовых (1790–1807), описывающие быт и торговлю в северо-западных регионах страны.[49] Эти работы стали фундаментом для академической индологии, развивавшейся параллельно с китаеведением. Так, труды Лебедева и его последователей, как и исследования Бичурина по Китаю, заложили традицию эмпирического изучения Азии в российской науке.

Исследования в Европе

Стоит упомянуть и о путешествиях русских в Европу в период наполеоновских войн. В отличие от XVIII века, когда преобладали описания столиц и придворных обычаев, новые путешественники исследовали провинции, фиксируя повседневный быт простого населения. Их работы представляют уникальный синтез практических наблюдений, исторического анализа и социальных комментариев, что позволяет рассматривать их как предтечу этнографических исследований в России.

Военные офицеры составили особую категорию путешественников, чьи наблюдения отличались глубиной и объективностью. В отличие от туристов, они были вынуждены месяцами находиться в отдаленных регионах, что создавало возможность детального изучения местного быта.

Морской офицер, участник кампаний 1805–1810 гг Владимир Броневский в своих «Письмах об Англии, Испании и Сицилии»[50] предлагал не просто описание, а анализ социальных процессов. В Сицилии он связывал нищету с католицизмом: «Набожность сделала нищенство прибыточным ремеслом»[51]. Примечательно, что даже во время войны с Турцией Броневский объективно описывал положительные черты турецкого общества: «Честность, гостеприимство, беспристрастный суд...»[52].

Фёдор Глинка, армейский офицер, участник походов 1813–1814 гг., в «Письмах русского офицера»[53] обращал внимание на детали быта. В Саксонии он восхищался организацией: фонтаны с питьевой водой, каналы для огородов, сети народных школ. При этом он не идеализировал Европу, отмечая, как шахтеры «гибнут за гроши», и с горькой иронией заключал: «Таковы люди!»[54]. Восхищаясь немецкими школами, при этом отмечал: «Русский мужик добрее и честнее своего немецкого соседа».

Николай Бестужев, морской офицер, что находился в Голландии в 1815 году продемонстрировал исторический подход в изучении народов. В своих записях он показал, что голландцы начали осушение земли («борьбу с морем») не из-за климата, а вследствие бегства от испанского гнета в XVI веке. На этот счёт он заключал, что «…Голландцы показали свету, к чему способно человечество... дух людей свободных».

Степан Лубяновский путешествовал в 1800–1802 гг., оставив «Записки путешествия по Европе». В Саксонии он хвалил трудолюбие крестьян, но отмечал их эгоизм: «Зажиточный саксонец думает только о своем благосостоянии». В Италии резко критиковал нищету в Неаполе и Риме, но похвалил Тоскану за реформы эрцгерцога Леопольда, улучшившие жизнь простого народа[55]. Он хвалил обязательную вакцинацию от оспы, отмену пыток и смертной казни, мораторий на которую действовал с 1769 года. Ещё хвалил реформу, по которой крестьяне получали более выгодные условия аренды земли, а также часть государственных участков в собственность.

Павел Сумароков, который (путешествовал около 1820 г., сочувствовал старым порядкам и скептически относился к последствиям Французской революции, но при этом вполне объективно описывал крестьянские дома в Германии и Франции, отмечая планировку, интерьеры, бытовые приспособления.

Путешественники постоянно соотносили европейский и русский быт, избегая односторонних оценок. Как пишет Токарев, «именно практическая направленность их записей, свободных от академической риторики, сделала их ценнейшими источниками для будущей науки»[56]. Записи из дневников офицеров, солдат ценны осмысленным отбором деталей. Военные фиксировали быт, культуру и ландшафт противника чтобы понять его слабости и привычки. Гражданские же описывали повседневную жизнь народов в отдалённых регионах, куда редко заглядывали дипломаты и учёные.

Такими же методами добывали знания о Кавказе, Средней Азии и Сибири. Подробно останавливаться на этом мы не будем, так как эти вопросы выходят за рамки нашей статьи. Их изучение мы доверим современным историкам и этнографам.

Стоит сказать и о вкладе тогдашних политических деятелей в становление науки этнографии. Токарев в своей монографии частично причисляет Александра Николаевича Радищева к ученым, чьи работы создавали этнографию. Это нужно уточнить. Радищев оставил значительный след в истории России как общественный деятель и публицист. Наибольшую известность ему принесло анонимно опубликованное в июне 1790 года «Путешествие из Петербурга в Москву»[57], повлекшее арест и ссылку по приказу Екатерины II. Произведение стало ярким антикрепостническим манифестом.

Его идеи повлияли на декабристов. Пушкин и Герцен высоко ценили его творчество, последний даже публиковал работы Радищева в Лондоне. А. В. Луначарский называл его «пророком и предтечей революции»[58], а В. И. Ленин упомянул Радищева как родоначальника русского освободительного движения. Однако сам Радищев не ставил задачи систематического изучения народа, его быта, истории и фольклора. Как указывает Токарев, «…на первый взгляд его труды имеют лишь отдаленное отношение к этнографической науке…[59]». Тем не менее, исследователь находит в текстах Радищева столь живые и детальные описания народной жизни, что считает их значимыми для этнографии.

По тому же принципу Токарев упоминает Пушкина, Герцена и Чернышевского. Эти деятели безусловно внесли вклад в культуру, науку и революционное движение, интересовались этнографическими исследованиями, отражали их результаты в своём творчестве. Сам Токарев отмечает, что хотя Чернышевский не был этнографом и не занимался этнографией, однако признавал её значение и включал её в круг своих интересов.

Формула «Православие, самодержавие, народность»

«Православие, Самодержавие, Народность» — формула, предложенная министром просвещения С. С. Уваровым в 1833 году, спустя 8 лет после поражения декабристов. Став основой государственной идеологии при Николае I, она определила новые приоритеты для учёных и публицистов. Вместо изучения революционных движений исследователи, работавшие в рамках официальной доктрины, сосредоточились на «народной старине»: быте, обрядах, фольклоре. Такие работы, как сборники песен П. В. Киреевского или записки Н. И. Надеждина о русских обычаях демонстрировали стремление власти представить самодержавие как продолжение исконных «народных ценностей».

Теория «официальной народности»[60] стала идеологическим щитом против европейских революций и обоснованием особого пути России. Триада Уварова выросла из его же ранней историософской концепции. Её предтечами были воинский девиз «За Веру, Царя и Отечество!» и шишковская формула «Вера, воспитание, язык», озвученная в 1812 году.[61] Одновременно она служила идеологическим ответом на французский лозунг «Свобода, равенство, братство».[62] Идея союза самодержавия, православия и народности появилась ещё у Карамзина в «Записках о древней и новой России». Позже русская интеллигенция развила её под влиянием европейского романтизма, который призывал искать уникальность нации в её истории.

Интересно, что в начале XX века, после давки на Ходынском поле (1896) и Революции 1905—1907 годов, последователями идеологов «теории официальной народности» стали черносотенцы.[63]

Нужно учесть ещё одно обстоятельство: все работы Уварова изначально написаны по-французски и лишь впоследствии были переведены секретарями на русский. [64]

Уваров не дал термину «народность» четкого определения. Понятие было новым: слово недавно заимствовали из французского языка. Оно совмещало смыслы «nationalité» (национальность) и «popularité» (народность), поэтому его трактовка оставалась неоднозначной. Н. А. Зверева в своей диссертации об Уваровском принципе «народности» определяет народность как традиционный принцип, основанный на нравственном, культурном и политическом единстве. По её словам, Уваров видел в народности «историческое равноправие народа в среде других народов» и начало, объединяющее политическую, социальную и культурную жизнь государства.[65] «Самодержавие» и «православие» определяют содержание «народности». Государство, реализуя принцип самодержавия, направляет культуру и просвещение, обеспечивая формирование народности. Французские аналоги «православия» — «национальная религия» и «господствующая церковь». Ключевой элемент триады — «самодержавие»: Уваров трактовал его как исторически необходимую форму государственного устройства.

Революции в Европе и Отечественная война 1812 значительно повлияли на министра. Для него Российская империя только начинала свой особый путь, а универсальности пути Западной Европы была им отвергнута. Он пытался это теоретически обосновывать.

«Великий закон предопределения» — центральное ядро в концепции Уварова. Благодаря Воле Провидения исторические события приходят к своему логическому завершению. Примером предопределенности исторического процесса служит Французская революция. Уваров называет её «бурной эпохой» бедствий и разрушений, временем «бунта» и «народной анархии». На смену революции приходит стремление к миру и порядку — эпоха «умеренности в политике» и «внутренней устойчивости». Наполеон воспользовался этим естественным желанием вернуться к «естественному основанию» и легитимной власти. Первоначальные успехи Наполеона объясняются тем, что его действия соответствовали воле Провидения. Однако позже он попытался изменить ход истории: подчинил его личным амбициям и обратился к устаревшей идее всемирной монархии. Действуя вопреки Провидению, Наполеон потерпел поражение.[66]

Согласно Уварову, история закономерна, а задача исследователя — выявить эту закономерность. Сделать это можно только через религию и философию, поскольку именно они раскрывают замысел Провидения. Современную историю Уваров считал незавершенной, поэтому изучать следует только прошлое: древность и средневековье. Законы истории видны лишь в дистанции. Он предложил и собственную периодизацию истории: Восток, Древняя Греция, Средневековье и Новое время (XV–XVIII вв.).

Для Уварова история Востока — младенчество человечества, Греция — юность, далее наступает зрелость. Центральное событие этой периодизации — рождение Христа. Средневековье он считал переходным периодом: религия несла просвещение, а крестовые походы, по его мнению, уничтожали крепостное право. Новейшая история остаётся непонятной, потому что ещё не завершена.

Уваров считал просвещение народного духа главной задачей государства. Для этого нужно преподавать историю и изучать внутреннюю жизнь народа: религию, политику, торговлю, государственное устройство, законодательство и образование. Именно в этих сферах проявляется «народный дух», и по ним можно оценить эффективность правительства.

В его формуле православие обеспечивало единство народа. В Российской империи конфессиональная принадлежность значила больше, чем этническая. Самодержавие же выступало регулятором культуры. А. В. Малинов, который исследовал «теорию официальной народности» Уварова определяет народность как принцип единства, складывающийся в истории благодаря особенностям природной среды, обычаев и нравов, взаимоотношений с другими народами и формирующий традицию, то есть передающиеся через поколения национальные ценности. Приобщение к ним всех народов в государстве — задача правительства.[67]

Сама же дискуссия о народности была еще до Уварова, но оставалась преимущественно в литературной среде. Понятие «народность» укоренилось в русской общественной мысли в 1820–1830-е годы. Окончание наполеоновских войн, восстание декабристов 1825 года и последовавшая за ним реакция заставили образованное общество задуматься о месте России в мировом историческом процессе.

Впервые понятие народности попытался осмыслить П. А. Вяземский (1819 г.) в переписке с А. И. Тургеневым, обсуждая своё стихотворение «Первый снег». Уваров поднял вопрос о народности до государственного уровня своим циркуляром Николаю I. А в 1830–1840-е годы концепция народности превратилась в политико-религиозную доктрину. Русская культура искала национальный характер, освобождаясь от французского влияния, а уваровская триединая формула утверждалась в культуре.

Был создан самобытный гимн «Боже, Царя храни» (1833), до этого использовался гимн «Молитва русских» (1816), музыка к которому была заимствована от британского гимна «Боже, храни короля».Опера «Жизнь за царя», прославляющая подвиг костромского крестьянина Ивана Сусанина была направлена на воспитание патриотизма. История Сусанина соответствовала идеологической формуле «Православие, самодержавие, народность». Культ героя формировался в годы подавления польского восстания 1830–1831 годов, когда власти искали образ крестьянина-патриота, готового погибнуть за царя. Гоголь в своей переписке с друзьями писал: «Ни один царский дом не начинался так необыкновенно, как начался дом Романовых. Его начало было уже подвиг любви. Последний и низший подданный в государстве принёс и положил свою жизнь для того, чтобы дать нам царя, и сею чистою жертвою связал уже неразрывно государя с подданным.»[68] Началось строительство храма Христа Спасителя, как символа победы в войне 1812-го года. Монументальный храм должен был отразить величие империи и ее духовную силу. В это время история окончательно оформилась в самостоятельную дисциплину, были заложены основы университетской исторической науки на фоне риторики и описательности, царивших да этого в преподавании.

В 1830-е годы главной темой дискуссий стала словесность. Статья П. А. Плетнева «О народности в литературе» (1833), написанная по инициативе министра С. С. Уварова, утвердила: литература — высшая форма национального духа. Плетнев понимал народность как уникальную идею каждого народа, где самобытность текста отражает самобытность нации.[69] А после «Весны народов» в Европе (1848–1849) и сепаратистских движений в империи (Украина, Сибирь) внимание образованной общественности сместилось с обсуждения литературы и языка на религиозно-политическую тематику. Православие стало главным признаком народности.

В небольшой брошюре[70] написанной в 1851-м году Ф. Ляликов попытался уточнить понятия в концепции Уварова. «Каждому государству принадлежит своя народность, свой характер, личность».[71] По Ляликову народность отличает государства друг от друга. Элементы триады взаимосвязаны: каждый определяется через два других. Православие — народная вера, поддерживаемая самодержавием. Самодержавие — власть, освященная православием и признанная народом. Народность — приверженность православию и самодержавию.[72]

Мы также не можем пропустить спор о народности между западниками и славянофилами. Славянофильство оформилось в начале 1840-х годов. Его идеологами стали литераторы и философы: А. С. Хомяков (1804–1860), И. В. Киреевский (1806–1856), К. С. Аксаков (1817–1860) и другие[73]. Хомяков и Киреевский создали то, что Н. А. Бердяев позже назовёт «национальной русской философией»[74]. Славянофилы отстаивали самобытный путь России, отличный от западного. По их мнению, историческую уникальность страны воплощала народность, которая держится на четырёх основах: православие (духовная основа), соборность (принцип общественного устройства), крестьянская община (форма социальной организации), отсутствие социальной вражды.

Славянофилы утверждали, что русскому народу свойственны социальный мир и неприятие революционных потрясений. Как отмечает С. В. Рымарь, «введению в научный оборот категории народности русская словесность и общественно-политическая мысль были обязаны славянофилам».[75]

Западники как направление русской общественной мысли оформились в 1840–1850-е годы. К этому движению принадлежали В. Г. Белинский, А. И. Герцен, Н. П. Огарёв, Т. Н. Грановский, И. С. Тургенев. Идеи западничества могли быть вдохновлены ещё А. Н. Радищевым, который критиковал отсталость России. В 1830-е годы эту линию продолжил П. Я. Чаадаев в своих «Философических письмах».[76]

Западники видели народность иначе, чем славянофилы. Для них Европа была не источником морального падения, а эталоном развития. Они ставили свободу личности выше государства, считали критику социальных проблем проявлением народного духа, а отмену крепостного права условием прогресса в России.

Напрямую дискуссия о народности не касалась этнографии. Однако спор влиял на все сферы жизни, так как его суть заключалась в поиске нового пути для Российской империи. Историки русской этнографии (Пыпин и Токарев) обращают внимание на этот спор. Пыпин, близкий к западникам, посвятил ему немало места в своей «Истории русской этнографии». Токарев также упоминает дискуссию, но без подробного разбора.

О литературном начале дискуссии свидетельствует роль русского фольклора в дебатах славянофилов и западников о национальной идентичности. Славянофилы видели в фольклоре выражение подлинного народного духа, западники материал для социально-критического анализа. Славянофилы видели в народности органическое выражение особого русского пути — с православием, соборностью и крестьянской общиной в основе. Западники связывали народность с свободой личности и европейским прогрессом.

К концу XIX века оба течения трансформировались. Славянофильство породило идею панславизма и повлияло на шовинистические организации «Чёрных Сотен». Идеи западников нашли продолжение в программе конституционных демократов (кадетов).[77]

Этнография на службе монархии и национальных движений

Как теория официальной народности повлияла на концепции исследователей быта и фольклора народов Российской империи?

Иван Михайлович Снегирёв (1797–1868) внес вклад в развитие русской этнографии в правление Николая I. Его работы были удостоены Демидовской премии (1840), власти оказывали ему поддержку. Снегирев трактовал народную культуру как «неподвижную старину», хранящую традиционные ценности.

Свою концепцию он развил в трех работах. По его мнению, такие картинки «питают в народе чувство веры, любовь к государю и отечеству, внушая отвращение от пороков»[78]. В труде «Русские в своих пословицах» (1831–1834) он предложил первую в России классификацию фольклора, разделив пословицы на три группы — о человеке, природе и истории[79]. Снегирёв пытался разработать единую систему классификации пословиц, их он разделил на антропологические, физические и исторические. К историческим относились пословицы, отражающие естественные и нравственные причины различия народов — включая язычество, веру, суеверия, а также политические и судебные установления, — и те, где нашли отражение законодательство и судопроизводство. Поговорки и приметы о погоде, жизни в селе и других природных явлениях относятся к категории физической. Исторические поговорки связывали с конкретными событиями и делили на топографические, этнографические и хронологические. В «Русских народных праздниках» (1837–1839) учёный писал: «Нигде так не раскрывается дух народа, как в праздниках»[80]. В труде «Лубочные картинки русского народа» (1861) исследователь анализировал исключительно религиозные сюжеты, отвергая сатирические образцы вроде «Шемякина суда» или сказки про Ерша. Несмотря на спорные гипотезы — например, отождествление русской Купалы с индийским Копалом, — его работы зафиксировали обряды, многие из которых исчезли уже в XIX веке.

Сборники Снегирева сохранили образцы и устного народного творчества. Сам Снегирев идеализировал крепостное общество, утверждая, что «крестьяне учатся терпеть скорби и уповать на вечное блаженство»[81]. Государство активно поддерживало историка: митрополит Евгений вдохновил его на изучение народных праздников, а граф Уваров добился личного представления работ императору. Цель была ясна: использовать описание крестьян для легитимации самодержавия через идею «народности»[82]. Снегирев продемонстрировал, как наука попадает под влияние власти, но его материалы, собранные в рамках государственного заказа, позже стали основой для объективных исследований. Как пишет Токарев, «когда этнография служит власти, она теряет научную честность»[83].

Иван Петрович Сахаров (1807–1857), сын тульского священника, получивший медицинское образование, в 1830-е годы стал ключевой фигурой в изучении русской народной культуры, хотя не имел специальной научной подготовки. Его деятельность отражает двойственность науки при Николае I: с одной стороны, она сохраняла культурное наследие, с другой — служила инструментом идеологии «официальной народности».

Главный труд Сахарова, сборник «Сказания русского народа», планировался как тридцатитомное издание, охватывающее разные аспекты фольклора. Вышедшие части, «Песни русского народа», «Русские народные сказки», вызвали широкий интерес. Однако Сахаров игнорировал научные методы: дополнял фольклор собственными вымыслами. Например, сам сочинял былины о Добрыне Никитиче и ссылался на несуществующие источники, такие как «рукописи» тульского купца Бельского.

Работа Сахарова служила идеологическим целям. Вслед за теорией Уварова «православие, самодержавие, народность» он романтизировал дореформенную Русь, рисуя идиллическую картину: «Житье было привольное да раздольное... старики суд рядили, молодые слушали»[84]. При этом он умалчивал о негативных сторонах крепостного права и связанных с ним социальных конфликтах. Его работы получили поддержку властей благодаря восхвалению Николая I как защитника «народности», что принесло Сахарову популярность среди консерваторов.

В. Г. Белинский хвалил усердие Сахарова, но некоторые современники указывали на недостатки его метода. А. Н. Пыпин и М. К. Азадовский напротив раскритиковали его за фальсификации источников и подтасовки фактов. Наследие Сахарова двойственно: он сохранил уникальные материалы, но исказил их, превратив своё исследование в инструмент пропаганды. Это показывает что исследования народа требуют объективности, а не апологетики прошлого ради политических целей.

Вадим Иванович Пассек (1807–1842) родился в сибирской ссылке — его отец, декабрист Иван Пассек, был сослан после восстания 1825 года. Окончив юридический факультет Московского университета, Вадим Иванович избрал необычный для юриста путь: собирал и анализировал фольклор. Его работы остались на периферии русской этнографии и сегодня известны в основном специалистам. Токарев отмечал противоречивость его позиции: Пассек защищал традиционные обычаи, но не отвергал новое и поддерживал идеи просвещения.[85].

Он не стал идеологом монархии, несмотря на близость к передовым кругам. С ними Пассек сблизился во время холеры 1830 года, когда он ухаживал за больными, и вступив в брак с родственницей Герцена в 1832-ом. В отличие от Сахарова, подделывавшего фольклорные материалы, Пассек подчеркивал: «Наше дело — собирать и записывать, не спешить с обобщениями»[86]. Он считал, что только прямые записи с живой речи передают подлинность и оттенки народного характера[87]. «Путевые записки Вадима» (1834) и «Очерки России» (1838–1842) фиксируют детали быта украинцев, осетин, финнов и хантов. Особенно ценны его наблюдения за украинскими обрядами, в которых чувствуется глубокая связь с землёй.

В отличие от официальных учёных империи Пассек не считал традиции незыблемой данностью. Он собирал фольклор как исторический источник, но не идеализировал прошлое. Напротив, верил в развитие народов и их право на лучшее будущее. Эта позиция противоречила доктрине монархии, которая трактовала крепостническую действительность как естественный порядок: тяжёлую долю крестьян и их бесправие объявляли неотъемлемой частью «народного характера». Пассек не проявлял шовинизма — изучая разные народности Сибири, он не выделял русский народ как главный или привилегированный, при этом отмечая тяжесть крестьянского быта в целом.

Досрочная смерть не дала Пассеку завершить исследования, но его работы повлияли на развитие этнографии. Пассек создал мост между наивной романтизацией Сахарова и научной школой последующих поколений. В последнем труде Пассек оставил мысль, ставшую кредо его исследований: «Худо человеку без собственного характера, горе народу без национальности. Обычаи — залог его устойчивости в цепи человечества»[88].

Аполлон Васильевич Терещенко (1804–1897), автор труда «Быт и нравы русского народа» (1848), стоял на позициях, противоположных прогрессивным исследователям вроде Вадима Пассека. Его трактовка народной жизни сводилась к романтизации патриархального быта, согласовывавшейся с официальной доктриной «православия, самодержавия и народности». Терещенко выстраивал образ русского народа, в котором крепостное право и социальная несправедливость уступали место иллюзорным картинам хлебосольства и благочестия. Семитомник Терещенко сохранил важные материалы: впервые в российской науке систематизированные описания жилищ, одежды и свадебных обрядов с разбивкой по регионам[89]. Как отмечает Токарев, его описания свадебных обрядов и традиционной одежды в регионах России зафиксированы с такой детализацией, что сегодня являются единственным источником по утраченным практикам[90].

Парадокс исследований Терещенко состоял в том, что, призывая к «стационарному сбору материалов местными жителями», он сам отбирал лишь те данные, которые подтверждали идеологические установки империи. Современники, включая этнографов XIX века, указывали на его склонность к надуманным обобщениям и логическим скачкам[91]. Цитата о русских — «любил травить зверей и не боялся идти на него прямо с одним топором» — соседствует с описанием быта: «питается здоровою и часто скудною пищею… живёт в чёрной избе… прикрывает тело в свирепые морозы почти тою же одеждой, что носит летом». Этот приём придаёт аскетизму вид естественной нормы. Неудивительно, что автор с такой установкой вписал и фразу: «Умереть за веру и отечество — довольно для русского».

Исследователи того времени изучали и украинский народ как отдельную общность в империи. Самосознание украинцев формировалось в среде правящих классов и интеллигенции Малороссии. При этом Украину (Малороссию) исследовали в той же степени, что и другие регионы.

Измаил Срезневский (1812–1880) вошёл в историю как составитель «Древнерусского словаря» и исследователь казацкой старины. Работая в Харькове, он регулярно выезжал в Харьковскую, Полтавскую и Екатеринославскую губернии. Его цель — найти носителей устной традиции: стариков-запорожцев, помнивших ликвидацию Сечи. Срезневский записывал их рассказы, мысли и песни. Семь лет спустя эти материалы легли в основу «Запорожской старины» (1833–1838) — сборника исторических песен, летописных сводов, документов и комментариев о казацком быте. Срезневский интересовался не только восточными, но и другими славянскими народами. Работая в Харькове, он записывал фольклор западных славян. В 1832 году вышли «Словацкие песни» — материал, полученный от ходебщиков-словаков. Так исследователь начал изучение западнославянской традиции. В 1839-м он отправляется в экспедицию, которая сформировала его как этнографа-слависта. За три года он исходил Чехию, Моравию, Лужицу, Хорватию, Сербию, Далмацию и другие славянские земли. Он изучал местные говоры, собирал песни и пословицы, знакомился с бытом и нравами славян. Всё это легло в основу записок «Путевые письма».

Срезневский внес вклад в этнографию не только личными исследованиями, но и организацией научной работы в России. В Петербургском университете он подготовил учеников, которые продолжили этнографические и фольклорные исследования: среди них В. И. Ламанский, А. Н. Пыпин, Н. Г. Чернышевский. С 1847 года он состоял в Русском географическом обществе, с 1850-го — в Археологическом обществе. По его предложению начали издавать «Известия Императорской Академии наук по отделению русского языка и словесности». В журнале публиковали лингвистические и этнографические материалы, включая тексты народной словесности славянских народов. Срезневский также участвовал в составлении «Опыта областного словаря» и сборников народных текстов. Позиция исследователя вполне соответствовала тогдашней риторике властей.

«Они там, в „Современнике", хотят революцию сделать! Я думаю, все честные люди должны собраться и сделать контрреволюцию и крестовый поход против невежества». — писал в 1862 году профессор Срезневский.

Эти слова показывают, как Срезневский относился к революционным идеям.

В 1847–1850 годах Срезневский совмещал научную работу с должностью цензора Санкт-Петербургского цензурного комитета. Он ценил статьи для „Современника" — об этом пишут в письмах Н. А. Некрасова и А. В. Никитенко. Срезневский помог состояться двум будущим лидерам журнала — Н. Г. Чернышевскому и Н. А. Добролюбову.

Чернышевский учился у Срезневского в Петербургском университете в 1848–1853 годах. Профессор поручил ему работу над словарём к русским летописям.

Добролюбов учился у Срезневского в 1853–1856 годах. Срезневский рассказал Чернышевскому о студенте, у которого при обыске нашли запрещённые издания Герцена. Узнав, что это Добролюбов, Срезневский посоветовал не привлекать его к журналу до окончания учёбы — чтобы не подвергнуть опасности Чернышевского.

К началу 1860-х годов Срезневский и его бывшие ученики разошлись окончательно.

Срезневский как ученый-славист, палеограф и академик представлял науку, которую революционные демократы считали схоластикой. Чернышевский и Добролюбов в «Современнике» нападали на такую «библиографическую» науку. Добролюбов писал, что критика «забыла о своих прямых задачах» и погрузилась в «тесный мир библиографических подробностей» — в описание того, «какой табак курил» писатель.

1862 год стал переломным для «Современника»: в июне издание приостановили, в июле арестовали Чернышевского. Срезневский, чей конфликт с журналом к этому времени достиг пика, занял сторону правительства, усиливавшего репрессии против демократической печати.

Другой пример, Михаил Максимóвич (1804–1873) — первый ректор Киевского университета, внёсший важный вклад в изучение украинского народа.

Для Михаила Максимовича сбор украинского фольклора стал главным делом жизни. Начал он с «Малороссийских песен» 1827 года — первого фундаментального сборника, который, по словам А. Н. Пыпина, отличался разумным пониманием задачи. Впервые Максимович сопроводил тексты комментариями. Продолжая работу, он выпустил «Украинские народные песни» и «Голоса малорусских песен» в 1834 году. Во втором издании он впервые добавил нотные записи: 25 напевов в обработке композитора А. А. Алябьева. Завершил этот путь «Сборник украинских песен» 1849 года, изданный в Киеве. Именно после этой работы за Максимовичем окончательно закрепилась слава главного собирателя украинской песенной традиции.

Максимович рассматривал язык как часть народной культуры. В работах по южно-русскому языку («Критико-историческое исследование о русском языке», «Начатки русской филологии») он опирался на исторический материал. Народные говоры для него были не объектом отвлечённой лингвистики, а живым отражением истории и быта.

В статьях «О гетмане Сагайдачном», «О колиивщине», «Обозрение городовых полков и сотен» он описал быт, устройство и нравы украинского казачества.

Исследователь редактировал и издавал альманахи «Киевлянин» (1840, 1841, 1850) и «Украинец» (1859, 1864) — там печатали, исторические материалы документы и литературу. В составе «Временной комиссии для разбора древних актов» в Киеве он находил и публиковал документы о народной истории и быте. В конце 1850-х годов редактировал журнал, где размещал собственные этнографические исследования.

Позже, в работе «Дни и месяцы украинского селянина» (1856), Максимович представил первый календарь, описывающий праздники и обычаи связывая их с хозяйственным циклом.

Важной дискуссией стал его спор с российским историком М. П. Погодиным о заселении Украины. Погодин называл регион, опустошенный монголами, «запустелым», утверждая, что его заселили заново. Максимович же доказывал непрерывность жизни на территории Украины с эпохи Киевской Руси.

Его исследования истории казачества и народной жизни Правобережной и Левобережной Украины определили направление для последующих работ — включая исследования В. Б. Антоновича и А. М. Лазаревского. Сборники песен с научными комментариями задали стандарт для фольклористов. Он помог познакомить читателей с украинской народной культурой. В его наследие вошли перевод «Слова о полку Игореве» на украинский язык, нотные издания песен и альманахи, которые объединили учёных и писателей.

Несмотря на реакционную политику империи, исследователи изучали украинский народ. Срезневский, хотя и занимал проимперскую позицию, создал труды, сохранившие важные сведения для потомков. Максимович придерживался романтического украинофильства, но не отделял Малороссию от России.

Выводы

В 1800–1830-е годы народоописание постепенно превращалось из придворного инструмента в дисциплину с самостоятельными принципами. Конфликт методологий определил её развитие. Сторонники системно-исторического подхода (Вениаминов в Сибири, Бичурин в Китае) изучали быт через язык, архивы и полевые наблюдения. Их оппоненты, представители консервативной школы (Снегирев, Терещенко) ограничивались сбором и каталогизацией обрядов, превращая этнографию в апологию «патриархальной Руси». Этот раскол отражал политический выбор: видеть в народе субъект исторического действия или объект приложения собственных политических проектов.

Свой вклад внесли должностные лица, которые по ходу службы также проводили полевые исследования — Броневский и Бестужев. Их работа в ходе военных кампаний требовала анализа не поверхностных деталей, а глубокого изучения противника для успеха последующей военной экспансии. Прорывом стало внедрение принципа «погружения в культуру». Вениаминов, проведший 15 лет среди алеутов и освоивший их язык, доказал, что такой подход создает условия научной объективности тем самым приближает нас ещё ближе к истине. Его метод, близкий к пассековскому сбору материалов «из уст народа», дополнялся критикой колониальной политики — чертой, объединявшей многих мыслителей XVIII века.

Междисциплинарность была важным аспектом ранних исследований. Успешные работы сочетали филологию, историю, географию и экономику: Н. Я. Бичурин в анализе китайских хроник опирался на статистику и архивы, М. А. Максимович через изучение истории Малороссии доказывал самобытность украинской культуры. В отличие от них, исследования П. М. Сахарова, где смешивались мифы разных народов и фальсифицировались источники, показывали, что отход от научных методов ведет к тому, что факты перестают быть эмпирической базой теории и становятся инструментом обоснования сомнительных концепций. Отсюда вся цель науки как поиск истины теряет свой смысл и любое «исследование» становится инструментом для достижения нужных результатов. Так складывался моральный принцип этнографа в Российской империи: наука должна служить народу, а не интересам имперской власти. Так, И. Е. Вениаминов, будучи миссионером, объективно описывал разрушительное влияние русских колонистов на алеутов. А Максимович, собирая украинские песни, видел в них не апологию текущих порядков, а основу национального самосознания.

Методология исследования народов первой половины XIX века сменила описательный сбор сведений для государственных нужд на системное изучение культур. Тогда оформились принципы, задающие вектор будущей дисциплине: погружение в быт изучаемого народа, синтез междисциплинарных методов, исторический анализ. Они остаются в силе и сегодня. Однако у этнографии есть и методологическая граница: она перестаёт быть наукой и превращается в идеологию, если исследователь подходит к изучаемому народу с ненавистью или пренебрежением. Шовинизм, расизм и ксенофобия блокируют саму возможность объективного описания — исследователь видит не реальный быт и культуру, а собственные предрассудки. Поэтому уважение к изучаемому народу есть залог научной добросовестности. Это не просто ценностная установка, но и гносеологическое условие этнографии. Тем важнее помнить, что национальный вопрос сегодня — поле битвы, где сталкиваются интересы политиков, и стоящих за ними капиталистов.

В этнографии партийность науки проявляется особенно остро. Сегодня рабочие вновь видят друг в друге врагов, в том числе и из-за своей принадлежности к разным нациям. Но нация как одна из современных социальных форм до сих пор однозначно не определена, её конкретные исторические границы очерчены слабо. Различные научные школы дают разные дефиниции. Нет единства и в определении других социальных форм, которые исследует этнография. Задача сегодняшней этнографии — дать чёткие ответы на эти вопросы и стать орудием в руках освобождающихся пролетариев.

Мы начали с далёких истоков, чтобы понять как формировалась «наука о народах». В обсуждаемых работах уже просматриваются элементы будущей сталинской концепции нации: деление по языку, территории, культуре и экономическому укладу, но пока они существуют в имплицитной форме.

Источники:

[1] [Электронный ресурс]. — URL: https://cyberleninka.ru/article/n/mihail-vasilievich-lomonosov-1711-1765/viewer (дата обращения 14.01.2026)

[2] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/l0RNm6 (дата обращения 14.01.2026)

[3] Азадовский М. К. История русской фольклористики // Сост. и отв. ред. О. А. Платонов. М.: Институт русской цивилизации, 2014. С. 119 - 120

[4] Восстание под предводительством Емельяна Пугачёва (1773–1775). Это было крупнейшее в XVIII веке движение, охватившее Урал, Поволжье и Приуралье. В нём участвовали яицкие казаки, крепостные крестьяне, заводские рабочие и коренные народы. Люди восстали против жестоких условий крепостничества, угнетения на горнозаводских предприятиях и ущемления казачьих вольностей. Вторым по значимости событием стал Чумной бунт в Москве (1771). Горожане, недовольные жесткими карантинными мерами во время эпидемии чумы, разгромили Чумной дворец и убили архиепископа Амвросия. Власти подавили бунт только после введения войск. К менее известным, но важным восстаниям относятся Кижское восстание карелов (1769–1771) в Олонецком крае против церковной реформы. Ногайское восстание (1783) после присоединения Крыма к России.

[5] Азадовский М. К. История русской фольклористики // Сост. и отв. ред. О. А. Платонов. М.: Институт русской цивилизации, 2014. С. 28

[6] Курганов, Н.Г. Российская универсальная грамматика, или Всеобщее писмословие, предлагающее легчайший способ основательного учения русскому языку с седмью присовокуплениями разных учебных и полезно-забавных вещей / [Н. К.]. - [1-е изд.]. - СПб., 1769. - [6], 424 с. - В конце посвящ. авт. : Н. К. - 2-3-е изд. вышли под загл. : Книга писмовник, а в ней наука российского языка... ; 4-6-е - Писмовник, содержащий в себе науку российского языка.

[7] Чулков, М.Д. Краткой мифологической лексикон. [СПб.: Тип. Акад. наук, 1767]. - 124 с.

[8] [Электронный ресурс]. — URL: https://clck.ru/3RLHDp (дата обращения 18.01.2026)

[9] М. Д. Чулков. Сочинения Михаила Дмитриевича Чулкова. — СПб., 1913. — Т. 1.

[10] [Электронный ресурс]. — URL: https://clck.ru/3RLHbj (дата обращения 18.01.2026)

[11] [Электронный ресурс]. — URL: https://clck.ru/3RLHjg (дата обращения 18.01.2026)

[12] [Электронный ресурс]. — URL: https://clck.ru/3RLHrN (дата обращения 18.01.2026)

[13] С.А. Токарев. История русской этнографии // М.: 1966. С. 117 - 120

[14] [Электронный ресурс]. — URL: https://clck.ru/3RLJ4a (дата обращения 18.01.2026)

[15] [Электронный ресурс]. — URL: http://a-pesni.org/books/lvov-prach.pdf (дата обращения 18.01.2026)

[16] Львов — Прач. Собрание русских народных песен... / Под ред. В.М. Беляева. М., 1955. С. 51–55.

[17] [Электронный ресурс]. — URL: https://ilibrary.ru/text/1375/p.1/index.html (дата обращения 25.01.2026)

[18] [Электронный ресурс]. — URL: https://www.prlib.ru/item/712935 (дата обращения 25.01.2026)

[19] [Электронный ресурс]. — URL: clck.ru/3RSssx (дата обращения 25.01.2026)

[20] Цит. по С.А. Токарев. История русской этнографии (Дооктябрьский период). // М.: 1966. С. 179

[21] Успенский, Г.П. Опыт повествования о древностях русских. 2-е изд., испр. и умнож. В 2 ч. Ч. 1-2. Харьков: В Университетской тип., 1818.

[22] [Электронный ресурс]. — URL: https://kp.rusneb.ru/item/material/kratkoe-obozrenie-mifologii-slavyan-rossiyskih (дата обращения 25.01.2026)

[23] [Электронный ресурс]. — URL: https://www.booksite.ru/fulltext/kirsha/text.pdf (дата обращения 25.01.2026)

[24] [Электронный ресурс]. — URL: https://www.prlib.ru/item/845560 (дата обращения 25.01.2026)

[25] Цертєлєв Н. Опыт проведения старинных малороссийских песен . — Санктпетербург: В тип. Карла Крайя, 1819 г. — С. 6

[26] [Электронный ресурс]. — URL: https://www.archivebooks.ru/articles/3985 (дата обращения 25.01.2026)

[27] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/Jj8788 (дата обращения 14.02.2026)

[28] В. Г. Белинский. Ник. Алекс. Полевой. Собр. соч. в 3 томах, т. III. М., 1948, С. 162.

[29] Н. Г. Чернышевский. Очерки гоголевского периода русской литературы. М., 1953, С. 26.

[30] В.В. Пименов , Е.М. Эпштейн . Карелия глазами путешественников и исследователей XVIII и XIX веков. Петрозаводск, 1969, С. 32

[31] Там же. С. 32

[32] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/agoO7O (дата обращения 14.02.2026)

[33] См.: А.И. Андреев. Русские открытия в Тихом океане и Северной Америке в XVIII в. М., 1948. С. 69–70.

[34] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/QwvBl6 (дата обращения 14.02.2026)

[35] С.Б. Окунь. Российско-американская компания. Л., 1939; А.И. Андреев. Русские открытия... С. 35–39, 226–250.

[36] [Электронный ресурс]. — URL: https://www.prlib.ru/item/678069 (дата обращения 14.02.2026)

[37] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/MjPkMd (дата обращения 14.02.2026)

[38] Алеуты — коренной малочисленный народ, населяющий Алеутские острова (США, Аляска) и Командорские острова (Россия, Камчатский край). Считаются «береговыми людьми» (унаӈан), традиционно занимавшимися морским зверобойным промыслом, рыболовством и проживающими в суровом морском климате. Большинство проживает в США, небольшая группа — в России.

[39] Исторический подход в этнографии изучает происхождение, развитие и расселение народов, а также их традиции и культурные изменения во времени. Его представителями были эволюционисты (Харузин, Штернберг) и диффузионисты (Богораз, Преображенский). Социальный подход, представленный социологической школой и функционализмом, анализирует функционирование социальных институтов, структуру общества и межэтнические отношения.

[40] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/0QdAN3 (дата обращения 14.02.2026)

[41] [Электронный ресурс]. — URL: https://www.scielo.br/j/csp/a/rC5qY6KvhxM3PKPXvPrfWHn/?lang=pt (дата обращения 18.01.2026)

[42] Токарев С.А. История русской этнографии. Т. 1. М.: Наука, 1966. С. 209–211.

[43] Там же. С. 159

[44] [Электронный ресурс]. — URL: https://vk.com/wall-52136985_12457 (дата обращения 14.02.2026)

[45] Там же. Т. 3. — С. 147–148.

[46] Токарев С.А. Указ. соч. С. 212–213.

[47] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/DB3KaX (дата обращения 14.02.2026)

[48] Воробьёва-Десятовская М. И. Становление индологии в России // История отечественного востоковедения до середины XIX века. — М.: Наука, 1990. — С. 318—421.

[49] Петровский Ф.Г. Указ соч. Там же

[50] [Электронный ресурс]. — URL: https://clck.ru/3RtB52 (дата обращения 18.02.2026)

[51] Там же. С. 59

[52] Там же. ч. 2, С. 48

[53] [Электронный ресурс]. — URL: https://vk.com/wall-56611080_186045 (дата обращения 18.02.2026)

[54] [Электронный ресурс]. — URL: https://clck.ru/3RtC2S (дата обращения 18.02.2026)

[55]1 [Электронный ресурс]. — URL: https://clck.ru/3SYR3K (дата обращения 15.03.2026)0

[56] Токарев С.А. История русской этнографии. Т. 1. М.: Наука, 1966. С. 224–226.

[57] [Электронный ресурс]. — URL: https://ilibrary.ru/text/1850/index.html (дата обращения 15.03.2026)

[58] Луначарский, А. В. [Речь на открытии памятника Радищеву в Петрограде 22 сентября 1918 г.]. — «Красная газ. Веч. вып.», 1918, 23 сент., с. 3. В статье: На открытии памятника. Подпись: М.

[59] Токарев С.А. История русской этнографии. Т. 1. М.: Наука, 1966. С. 131–132.

[60] Официальной народности теория // Отоми — Пластырь. — М. : Советская энциклопедия, 1975. — (Большая советская энциклопедия : [в 30 т.] / гл. ред. А. М. Прохоров ; 1969—1978, т. 19).

[61] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/l0dv1X (дата обращения 28.03.2026)

[62] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/n0VxvK (дата обращения 28.03.2026)

[63] Асонов Н. В. «Теория официальной народности» в политическом дискурсе второй половины XIX - начала XX века. // Социально-гуманитарные знания. — 2011.

[64] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/za9B8Y (дата обращения 28.03.2026)

[65] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/dnN1OK (дата обращения 28.03.2026)

[66] Там же.

[67] Там же.

[68] Гоголь Н. В. Несколько слов о нашей Церкви и духовенстве / Выбранные места из переписки с друзьями

[69] Плетнев, П.А. О народности в литературе / П.А. Плетнев // Сочинения и переписка.– СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1885. – Т. 1. – С. 217–239.

[70] Ляликов, Ф. Православие, самодержавие, народность, – три незыблемые основы

Русского царства // Одесса: Типография Л. Нитче, 1851. – 49 с.

[71] Там же

[72] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/poRAjAм (дата обращения 29.03.2026)

[73] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/xvaA5M (дата обращения 29.03.2026)

[74] [Электронный ресурс]. — URL: https://www.vehi.net/berdyaev/khomyakov/04.html (дата обращения 29.03.2026)

[75] [Электронный ресурс]. — URL: https://cyberleninka.ru/article/n/kontseptsiya-narodnosti-vladimira-dalya (дата обращения 29.03.2026)

[76] [Электронный ресурс]. — URL: https://istoriarusi.ru/imper/zapadniki-i-slavjanofily.html (дата обращения 29.03.2026)

[77] [Электронный ресурс]. — URL: https://istoriarusi.ru/imper/zapadniki-i-slavjanofily.html (дата обращения 29.03.2026)

[78] Снегирев И.М. Лубочные картинки... М., 1861. С. 136.

[79] [Электронный ресурс]. — URL: https://clck.ru/3Rxdbn (дата обращения 22.02.2026)

[80] [Электронный ресурс]. — URL: https://clck.ru/3SYSws (дата обращения 15.03.2026)

[81] Токарев С.А. Указ. соч. С. 194.

[82] Идея народности в XIX веке в России стала основой государственной идеологии (теория официальной народности: Православие, Самодержавие, Народность) и культурно-философской мысли, подчеркивая самобытность русского народа, его отличие от Запада, необходимость сохранения традиций, верности престолу и единения царя с народом.

[83] Токарев С.А. Указ. соч. С. 285.

[84] Сахаров И. П. Сказания русского народа // Составитель и отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2013. — Т. I. — С. 8

[85] Токарев С.А. История русской этнографии. Т. 1. М.: Наука, 1966. С. 202.

[86] Цит. по: Булич С.К. Вадим Пассек: Биографический очерк. М., 1913. С. 89.

[87] Там же. С. 91.

[88] Пассек В. В. Очерки России // Сост. и отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2014. — С. 74.

[89] Терещенко А. В. Быт русского народа: В 2 т. Т. 2. Ч. IV–VII // Сост. и отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2014. — Т. II. — 864 с.

[90] Токарев С.А. История русской этнографии. Т. 1. М.: Наука, 1966. С. 203.

[91] Пыпин А.Н. История русской этнографии. Т. 2. СПб., 1891. С. 247.