Миф о нонматериализме Маркса

Статья Хельге Вестермана (2026).

Мифы и мифотворцы

Философию марксизма отличает трудная судьба. Классики, погружённые в бурную политическую жизнь эпохи, не оставили за собой систематического изложения собственной онтологии. Особенно непродуктивен в этом отношении оказался главный теоретик коммунистического движения XIX века: за авторством Маркса не числится ни одной работы, специально посвящённой общефилософской проблематике. Имеющиеся сочинения, которые можно назвать философскими, не только относятся к периоду раннего марксизма, но страдают от бессистемности, обусловленной их полемическим характером.

Представителей рабочей интеллигенции, вынужденных решать конкретно-практические проблемы, главным образом занимала разработка вопросов политики и политэкономии. Философская проблематика, если и поднималась, ставилась в форме вопроса об обосновании материалистического понимания общества. Работы И. Дицгена в этом отношении являются скорее редким исключением.

Сложилась ситуация, когда идейное ядро принципиально новой философской концепции, выступая общей методологией исследования, осталось «похоронено» в груде периферийных теорий. Задача по «извлечению» и систематическому изложению этой понятийной системы поэтому легла на плечи будущего поколения марксистов.

Не будучи систематически изложенной, марксистская философия одновременно являлась недостаточно разработанной. Такое положение подводило не только противников, но и многих сторонников марксизма к выводу, что марксизм как система наук не имеет собственной философии и может быть совмещён, не совершая насилия над разумом, с пёстрым разнообразием онтологических положений.

На эти взгляды наложилось распространённое убеждение, что марксов диалектический метод ограничивается только сферой человеческой истории и непригоден для исследования природных процессов [1].

Убеждение имело некоторые основания: Энгельс не успел завершить свою попытку показать применимость диалектического метода в естествознании — разрозненные наброски того, что должно было составлять работу «Диалектика природы», добрались до печати лишь в 1925 году в СССР.

Пренебрежение людей, называющих себя марксистами, к собственному мировоззрению неизбежно распахивало дверь ревизионизму. Представители последнего же часто всего лишь последовательнее и радикальнее проводили отдельные ошибочные положения или абсолютизировали плохо проработанные стороны учения.

Например, эталонный представитель ревизионизма конца XIX — начала XX вв. Э. Берштейн в своей работе «Исторический материализм» (1901), отождествляя каузализм с детерминизмом, пишет: «… по приведенным Энгельсом объяснениям [Жирный шрифт здесь и далее во всех цитатах, если не указано иное — мой (прим. автора)], оно [материалистическое понимание истории] не чисто материалистическое, не говоря уже о том, что оно не чисто экономическое» [2] и далее: «В выражении „материалистическое понимание истории“ заранее заключены все недоразумения, которые вообще связаны с понятием материализма. Философский или естественно-научный материализм вполне детерминистичен, чего нельзя сказать о марксистском понимании истории; оно не признает за экономическим основанием жизни народов никакого безусловно определяющего влияния на её формы» (там же — прим. автора).

Философия как бы мстит за пренебрежение к ней. В отношении неверных онтологических предпосылок расплата может быть особенно суровой.

Неразвёрнутость отдельных частей марксистской философии обуславливает возможность неоднозначности её интерпретаций и навлекает на последнюю самые дикие упрёки. Воссоздание идейного ядра марксизма оказалось, таким образом, насущной необходимостью, и реконструкция марксистской философии в разное время проводилась как советскими, так и зарубежными специалистами.

Рассматриваемая статья Джорджа Луи Клайна «Миф о материализме Маркса» — тоже попытка такой реконструкции; насколько эта попытка удалась, читатель увидит ниже. Однако я хочу сразу подчеркнуть: мою статью следует читать только после знакомства с оригинальной статьёй. Без этого некоторые мои тезисы останутся непонятными, а само чтение обесценит и мой анализ, и анализируемую работу. Поэтому я призываю всякого, кто ещё не прочитал предыдущую публикацию, отложить этот текст и вернуться к нему после ознакомления с ней.

Миф о «материи» материализма

Своему анализу Клайн предпосылает некоторые рассуждения, имеющие методологическую и онтологическую значимость. Они вскрывают особенности его собственного понимания материализма. Рассмотрим их подробнее.

Я отрицаю, что Маркс, даже молодой Маркс, был философским материалистом, то есть теоретиком, который разрабатывал или защищал материалистическую онтологию, утверждая онтологический примат материи и рассматривая всё, что здравый смысл {sic!} считает нематериальным (например, мысли, чувства, ценности, идеалы, структуры, законы), как проявления, функции или взаимосвязанные свойства «материи в движении» <…> Более того, я не отрицаю, что в теории социальной структуры и исторического развития самого Маркса основное внимание уделено экономическим факторам. Что я категорически отрицаю, так это то, что теоретический приоритет экономических факторов влечёт за собой или обосновывает материалистическую онтологию [3].

Автор берётся доказывать, что теоретические наработки Маркса не имплицируют материалистическую онтологию или — что есть лишь несколько иная формулировка изначальной посылки — совместимы с иной онтологией, кроме материалистической. Возникает два вопроса, в зависимости от ответа на которые стало бы ясно, что именно содержательно доказывает Клайн в противоположность тому, что он пытается опровергнуть: 1) что такое «материализм» в понимании автора? и 2) с какой именно нематериалистической онтологией совместим марксизм?

Исследователь выделяет 7 значений термина «материальный» в текстах Маркса (см. таблицу ниже), при этом заявляется:

...только первое материальное-1 (физическое, пространственно-временное), является подходящим с философской точки зрения и имеет отношение к вопросу о том, принимает ли Маркс материалистическую онтологию [3].

Таким образом, по Клайну, чтобы считаться материалистом в онтологии — нужно быть физикалистом, т. е. разделять физикалистские онтологические установки: признавать возможность без остатка свести законы движения высших уровней развития материи к её физической форме. Но автор — исследователь советской философской традиции, берётся утверждать, что и «Энгельс, а также Плеханов, Ленин и все современные марксисты-ленинцы были и остаются философскими материалистами» [3].

Ленина, как и диалектических материалистов в целом, невозможно причислить к сторонникам физикализма [55]. Либо с точки зрения Клайна, признающего онтологическую значимость только за физическим, они не материалисты, либо автор допускает непоследовательность в собственных определениях.

Под материализмом в общефилософском смысле можно понимать и такой взгляд на мир, который всего лишь отрицает за сознательными причинами роль последних причин, то есть стремится объяснить явления внешнего мира из него самого. Такая философия неизбежно подразумевает признание существования этого внешнего мира и его независимость от сознания, которое признаётся вторичным и производным от первого. Содержанием такого материализма в гносеологическом разрезе является признание первичности объективного, то есть существующего вне и независимо от любого сознания и отражающегося в последнем. Действительно, из положения о вторичности сознательных причин неизбежно вытекает, что вне всякого сознания должно быть нечто первичное, которое выступает по отношению к нему детерминантом, т. е. определяет его.

Разумеется, в истории материалистической философии существовала и продолжает существовать линия физического редукционизма, но она не является магистральной и не исчерпывает всех направлений материализма вообще. Поэтому при реконструкции взглядов философа нельзя без дополнительных обоснований исходить из принятых в иной интеллектуальной традиции определений. Но чем обоснован безусловный выбор именно физикализма как аналитической рамки?

Не только, выражаясь словами самого Клайна, «как и другие формы редукционизма, это теоретически неприемлемо» [3], но хуже всего то, что сведение материализма вообще к физикализму подрывает собственный анализ автора, обесценивая опровергаемое положение. Действительно, работа носит название «Миф о материализме Маркса», но не «Миф о физикализме Маркса». Строго говоря, нет никакой ошибки в интерпретации любой теории через призму собственной онтологии, но от работы, претендующей на развенчание «мифа о материализме Маркса», естественно ожидать попытки реконструкции онтологии Маркса.

Выпуская из своего рассмотрения историческую эволюцию в представлениях философов о материи, Клайн отмечает что:

...существительное «материя» употребляется, как правило, только в значениях 1 [физическое, пространственно-временное] и 6 [относящийся к содержанию, неформальный], но не в диапазоне 1а–5 [технологический, биологический, чувственный, эмпирический, экономический, корыстный, потребительский]. Иногда, как в приведённом ниже аристотелевском примере, оно также встречается в значении 3 [чувственный]. Однако, что примечательно, Фейербах и Маркс (особенно в трудах последнего в 1840-е годы) применяли термин «материализм» для обозначения философских позиций, подчёркивающих то, что является материальным в любом из первых пяти смыслов (всего 6, если учитывать материальный-1) [3].

Оставив в стороне справедливость подобного взгляда в отношении домарксовых материалистов, необходимо заметить, что для Маркса существуют различные материалистические течения, несводимые исключительно к физикалистскому (как у Клайна). Нет необходимости доказывать, что марксово «материальное» не может быть сведено к физическому — Клайн удовлетворительно выполнил эту часть работы, поэтому я лишь отсылаю читателя обратно к его материалу.

Исследователь сам неявно признаёт существование альтернативной материалистической онтологии в лице диалектического материализма (Плеханов, Ленин), чьи представления о материи не укладываются полностью ни в один из перечисленных им «видов материальности». Отсюда можно заключить, что даже если в логике Клайна Маркс не является материалистом ни в одном из указанных смыслов, он всё ещё может быть материалистом в каком-то другом смысле, который Клайн попросту не указал.

Все течения материализма, как представители одного и того же, в сущности, интеллектуального направления, противопоставленного своими базовыми объяснительными принципами идеализму и агностицизму, объединены генетической связью и не могут быть адекватно поняты вне рассмотрения их исторического развития.

Проследив изменение понятия материи от первых абстракций до того содержания этой категории, которое унаследовал Маркс от предшественников, а также проанализировав становление самих взглядов классика в этой области, Клайн выполнил бы задачу по их реконструкции и тем самым смог бы дать ответ на поднятый в заголовке своей статьи вопрос: был ли материализм Маркса мифом?

Однако, тенденция к подмене реконструкции конструированием красной нитью проходит через весь анализ Клайна. Названная черта особенно отчётливо проявляется в формализме и отказе от содержательного рассмотрения различных определений материального, обнаруживаемых в текстах Маркса.

Так, утверждая, что и Фейербах, и молодой Маркс часто сближают и, по-видимому, иногда даже отождествляют «материальное» и «чувственное», Клайн не даёт удовлетворительного ответа на вопрос: почему они это делают?

Аристотель писал о hylē aisthētē («воспринимаемой материи» или «материи чувств»), Локк называл внешние объекты ощущений «чувственными» (sensible) или «материальными» (material), а Кант характеризовал отвергаемую им позицию Беркли как эмпирический или материальный идеализм (empirischen oder materialen Idealismus). Связь между материальным-6 и материальным-3 обеспечивается именно кантовской традицией (восходящей к Аристотелю), которая рассматривает чувственный элемент опыта как материальный в значении «содержательный» (inhaltlich). Иными словами, чувственность даёт «материю» (т. е. содержание) опыта, в отличие от рассудка, который придаёт ему форму (категории и т. д.). Однако в данном контексте важно подчеркнуть, что утверждения, что определённые элементы или факторы являются материальными-3, материальными-6 или в обоих смыслах одновременно, не имеют отношения к положениям материалистической онтологии [3].

Несомненно, что с формальной точки зрения эмпиризм не является отличительным признаком материализма: и Юм, и Гегель, и Энгельс в равной мере согласились бы, что опыт является единственным источником «материала» для индивидуального мышления.

Но значит ли это, что в понимании чувственного названные философы стояли на одной и той же принципиальной позиции? Конечно нет: конкретное понимание природы опыта всецело зависит от принятых онтологических оснований. Отсюда в задачу добросовестного исследователя входит их выяснение.

В дополнение к «материальному» в значении материальный‑3 и «материалистическому» в смысле «эмпирический» или «эмпирик» (как уже отмечалось), существуют два других нестандартных употребления: 1) «материальный» в слабом смысле слова «действительный» (wirklich) и 2) «материалистический» в странном смысле «номиналистический» (nominalistic) [3].

Кроме сближения «эмпирического» и «действительного» в «Немецкой идеологии» встречается сближение терминов «действительный» и «практический» [4], что в целом согласуется с положениями, высказанными в «Тезисах о Фейербахе». Автор ограничивается констатацией эмпиризма Маркса, не пытаясь обнаружить способ соотнесения и общий «стержень», вокруг которого сгруппированы эти понятия. Фиксируя внешнее сходство во фразеологии Фейербаха и Маркса, исследователь уверяет:

Так, в «Святом семействе» он делает параллельное и производное утверждение, что «возлюбленная есть чувственный предмет» (die Geliebte ist sinnlicher Gegenstand) (22/23), добавляя также: «любовь … материалист‑3» (Die Liebe … ist ein … Materialist) (там же). Несмотря на спекулятивную лексику, это означает не больше, чем то, что четырьмя годами ранее имел в виду Фейербах, а именно, что любовь имеет чувственный компонент [3].

Однако, иронизируя над философскими построениями младогегельянцев, Маркс пишет:

Предмет! Ужасно! Нет ничего более возмутительного, более нечестивого, более массового, чем предмет, — долой же предмет! Как могла абсолютная субъективность, actus purus [чистая деятельность], «чистая» критика, — как могла она не усмотреть в любви своей bête noire [страшилище, предмет ненависти], воплощения сатаны, — в любви, которая впервые по-настоящему научает человека верить в находящийся вне его предметный мир, которая обращает не только человека в предмет, но даже предмет в человека! [5].

Далее, комментируя утверждение, что «[л]юбовь не заточена в пределах одного лишь мозга», Маркс делает вполне закономерный вывод:

Нет, возлюбленная есть чувственный предмет. А критическая критика, если уж ей приходится снизойти до признания какого-нибудь предмета, требует по меньшей мере, чтобы предмет был нечувственным предметом. Любовь же — некритический, нехристианский материалист [6].

Как мало это похоже на тот трюизм, что Клайн находит (для нашего рассмотрения неважно насколько обоснованно) у Фейербаха. В отрывке проводится недвусмысленная связь между понятиями «внешний мир» и «материализм», тогда как Клайн видит в этом только утверждение чувственной компоненты в любви. Подобная адаптация Марксом фразеологии Гегеля и Фейербаха, несущая отличную от оригинала понятийную нагрузку, неоднократно встречается в произведениях раннего марксизма [56].

Иногда интерпретация автора имеет мало смысла:

Маркс хвалит Гегеля за то, что он объясняет «существование прав» в терминах «эмпирических потребностей индивидов» и, таким образом, выглядит «бесконечно более материалистически» (unendlich materialistischer) (301/311), чем Штирнер. Я полагаю, что под «unendlich materialistischer» Маркс подразумевает «бесконечно более эмпирично» (infinitely more empirically) [3].

По мнению Клайна слово «материалистический» в данном контексте не несёт онтологической смысловой нагрузки. Но если Маркс использует эти два термина как синонимы, то отождествление в приведённом выше отрывке приводит к бессодержательной тавтологии, не несущей никакой новой информации ни об одном из связанных понятий: «Гегель эмпиричен, поэтому он выглядит более эмпирично». С другой стороны, это утверждение имело бы известный смысл, если бы марксова онтология признавала за чувственным предикат материальности.

Некоторый схематизм и произвольность, а также, как было показано на примере «Святого семейства», слабое использование контекста в выделении значений термина «материальное» неизбежно приводят Клайна к видимым натяжкам в трактовках.

Так, например, предлагая интерпретацию в смысле дихотомии базиса/надстройки известного высказывания Маркса о «материальном» как «пересаженном в человеческую голову и преобразованном в ней», он также пишет:

«Материальный» в смысле «биологический» (материальный-2) редко встречается в 1-м томе «Капитала». Однако, я полагаю, именно это подразумевается в комментарии об отношениях между людьми в «рамках материального-2 процесса производства жизни» (innerhalb ihres materiellen Lebenserzeugungsprozesses) (93/89), поскольку подразумевается отличие от их «идеологически-культурной жизни» (geistiges Leben / ideological-cultural life) [3].

Нестрогость в следовании собственным определениям автор проявляет, когда рассматривает Энгельса как физиологического (материальное-2) редукциониста и материалиста. В итоге «биологическое», признанное для этого непригодным «с философской точки зрения», подводится под материальность в онтологическом смысле. Это не только делает проблематичными приводимые в конце статьи результаты анализа, но и затрудняет понимание самого доказываемого тезиса.

Итак, мы видели, что критика Клайна основана на изначальной подмене тезиса: материализм в целом без какого-либо обоснования был сведён к физикализму. Мы видели также, что метод рассмотрения автора страдает от формализма и произвольности: слабость предложенной им классификации состоит в том, что соотнесение терминов остаётся, по существу, внешним — проблема их взаимной связи вынесена за скобки.

Но вопрос, поставленный в начале раздела, так и остался без ответа: какая разновидность «нонматериализма» совместима с марксизмом? Клайн и не ставит себе такой задачи: бремя доказательства лежит на утверждающем, и отсюда метод контраргументации автора — указание на это бремя. Но с другой стороны, чтобы действительно доказать возможность «нонматериализма» Маркса необходимо привести пример нематериалистической онтологии, совместимой с марксизмом.

Попробуем додумать мысль за Клайна до конца, чей анализ окажет нам посильную помощь:

[Маркс] действительно стремится свести «духовное» к тому, что он называет «материальным», но это означает не [редуцировать] «дух к материи» или «разум к телу», а, скорее, «идеологические и культурные элементы — к экономическим», т. е. от надстройки/суперструктуры к базису или подструктуре. Другими словами, Маркс использует термин materiell в смысле материальный‑4 (экономический) [3].

Как верно отметил Клайн, домарксов материализм не усматривал ничего материального в общественной среде: от французских материалистов XVIII века до историков эпохи Реставрации общественные отношения, в конечном счёте, прямо или косвенно, сводились к волевым отношениям. Этот материализм блуждал в порочном круге: общественная среда определяла общественное сознание, а общественное сознание — общественную среду. Сам человек при этом не понимался как общественное существо, труд ещё не был открыт как способ существования и субстанциональное свойство человека — субстанции социальной материи.

Но известно также, что Маркс называл себя материалистом [7]. Подобная самоидентификация подразумевает признание некоторой преемственности взглядов с известной на тот момент материалистической традицией. В чём она заключается?

В «Тезисах о Фейербахе» Маркс проводит водораздел между предшествующим, куда относит и самого Фейербаха, и новым материализмом. Коренным недостатком первого указывается игнорирование предметной практической деятельности субъекта. Позднее в «Немецкой идеологии» Маркс назовёт свои взгляды «практическим материализмом» [8].

Именно игнорирование этой стороны общественной практики заставляет прежних материалистов делить общество на две части (3-й тезис о Фейербахе): серую толпу и великих личностей, способных своими оригинальными идеями менять общество.

Концепция, которую впоследствии назовут «марксизмом», уходит корнями в критику гегелевской философии права. Маркс приходит к выводу, что правовые отношения, равно как и формы государства, невозможно понять, опираясь сугубо на волевые причины [9].

Свой антропологический анализ он поэтому начинает с первой предпосылки действительной общественной истории: живых человеческих индивидов [10]. Чтобы жить, притом чтобы жить как люди, они вынуждены удовлетворять потребности, средства удовлетворения которых не даны природой в готовом виде — их необходимо произвести.

Для этого люди вступают в определённые, необходимые и от их воли не зависящие отношения — производственные отношения, через посредство которых осуществляется их обмен веществ с природой. Способ, которым люди соединяются друг с другом в процессе общественного воспроизводства, обуславливается ступенью развития производительных сил [11], главной из которых является сам человек [12].

Сознание неотделимо от индивидов и не имеет самостоятельного развития [13]. Сама возможность построения непрерывной истории идей обусловлена непрерывностью развития их объективной основы [14]. Поэтому сознание, взятое в отрыве от человека, бессильно изменить действительность: идея становится «материальной силой» только как идея масс и, притом, обладающих объективными средствами её осуществления.

Вышеизложенному, по-видимому, противоречит тот взгляд, что, согласно точке зрения Маркса, это понимание истории показывает, что обстоятельства в такой же мере творят людей, в какой люди творят обстоятельства [15].

Действительно, если человек своей деятельностью, которая не может быть никакой иной, кроме сознательной и, следовательно, целенаправленной, изменяет обстоятельства, то обстоятельства, в этом смысле, не могут не зависеть от сознания.

Однако, если присмотреться внимательнее, то никакого противоречия в этом нет: оказываясь продуктом обстоятельств, человек, сообразно собственной организации и обстоятельствам, изменяет последние, чем изменяет собственную сущность. Сознанию не приписывается роль последнего детерминанта человеческого поведения, а значит, оно не может быть первично по отношению к объективному миру.

Отсюда понятно, что Маркс действительно наследует у предшествующего материализма его важнейшую установку — объяснение явлений сознания чем-то первичным по отношению к нему. И в то же время он идёт дальше, указывая на объективный механизм исторического развития, который не видел предшествующий материализм: диалектику производительных сил и производственных отношений. Но как ни мало соответствуют марксизму социологические воззрения механистических материалистов, нематериалистическая онтология в принципе противоречит марксовому пониманию истории.

Признание Марксом объективного характера экономических отношений позволяет оставить вне рассмотрения сколько-нибудь последовательные формы субъективного идеализма. В ином случае положение о первичности общественного базиса потеряло бы всякий рациональный смысл.

Объяснимость сознания из объективного бытия подразумевает, что мысль выступает адекватным отражением этого бытия. Следовательно, между предметным миром и идеей о нём нет непреодолимой ноуменальной границы: мир принципиально познаваем, и поэтому агностицизм или, тем более, скептицизм несовместимы с марксизмом.

Объективный идеализм, на первый взгляд, выглядит как перспективный вариант. Против этого соображения, однако, восстаёт тот факт, что Маркс неоднократно высказывался отрицательно по поводу гипостазирования понятий, в чём любой желающий имеет возможность убедиться самостоятельно [57].

Положения марксистского понимания истории, таким образом, находятся в логическом противоречии со всеми последовательными альтернативами материалистического монизма, и если Дж. Л. Клайн не открыл принципиально нового направления нематериалистической философии — а его работа не даёт оснований считать иначе — то стоит признать попытку обнаружения таковой у классика марксизма бесплодной.

Мы, конечно, не можем здесь касаться вопроса об истинности той или иной интерпретации философии Маркса (будь она Энгельса, Плеханова, Ленина или чья-либо ещё). Этот вопрос потребовал бы детального рассмотрения в полноценной статье. Цель данного раздела — показать, основываясь на высказываниях Маркса и положениях, которые следуют из его работ, что гипотеза Клайна не может быть признана удовлетворительной.

Миф о близорукости Маркса

Как было показано выше, аргументация Клайна основана на эксплуатации действительных или мнимых неоднозначностей формулировок классика.

При этом, в известной истории коммунистического движения Германии XIX в. имеется ряд неудобных фактов, которые необходимо объяснить автору для защиты собственной позиции. Главным из них является «загадочное молчание» Маркса по поводу «неумело сформулированной (ineptly formulated) материалистической онтологии Энгельса» [3].

Поэтому, не удовлетворившись «развенчанием» одного мифа, Клайн с энтузиазмом принимается за конструирование следующего: на этот раз объектом его фантазии оказывается наука истории. Клайн выдвигает пять причин, которые концептуально сводятся к четырём аргументам, группируя их «от внешнего к внутреннему» [3]. Я рассмотрю его доводы в обратном порядке, противопоставив взгляду автора ряд исторических фактов и основанную на этих фактах интерпретацию.

1. Маркс вполне мог считать взгляды Энгельса слишком грубыми и наивными, чтобы философски искушенные социалисты воспринимали их всерьез [В конце концов, Маркс получил степень доктора философии в хорошем немецком университете, в то время как Энгельс, хотя и был опытным менеджером предприятия, был самоучкой в области философии — прим. Дж. Л. Клайна] [3].

К сожалению, Клайн не раскрывает, кем были те самые «философски искушённые социалисты», на которых рассчитывал Маркс. В действительности же результатом объединения с лассальянцами стало уменьшение теоретического уровня партии, в чём отлично отдавали себе отчёт и Маркс, и Энгельс [16].

Когда на сцену политической борьбы вступает Е. Дюринг, его концепции, не находя серьёзного сопротивления, быстро пускают корни в Социал-демократической рабочей партии Германии [17]. Не кто иной, как Либкнехт в письме от 13 июня 1874 г., будет убеждать Энгельса, что Дюринг хоть и несколько запутан (etwas konfus), но человек «совершенно честный и решительно стоит на нашей стороне» [18]. Немногим позже — в начале следующего года — Либкнехт сам заявит о необходимости критики проповедуемых Дюрингом взглядов. Он же, наряду с другими партийцами, просит Энгельса выступить с критикой дюрингианства [19].

Остаётся неясным, почему вся эта работа в целом была поручена «опытному менеджеру предприятия и самоучке в философии», и где, — как в этот момент, так и в последствии, — скрывались упомянутые «философски искушённые социалисты».

25 мая 1876 г. Маркс в ответном письме Энгельсу соглашается с необходимостью вступления в полемику: «Мнение мое таково, что „наше отношение к этим господам [т. е. Е. Дюрингу и И. Мосту]“ можно выявить только в виде решительной критики Дюринга» [20].

Он не высказался против и тогда, когда Энгельс в письме от 28 мая 1876 г. изъявил желание начать именно с критики философских положений профессора Дюринга, получившего степень доктора философии в том же университете, что и сам Маркс [21]. Если последний действительно считал способности своего друга здесь недостаточными, то трудно представить более странный выбор исполнителя для подобной задачи.

О заметном влиянии Дюринга на СРПГ свидетельствует уже то обстоятельство, что публикация критических статей Энгельса в «Vorwärts» сопровождалась значительными трудностями. Их печатание неоднократно откладывалось, а на съезде 1877 г. сторонники Дюринга добивались прекращения публикации этой полемики в центральном органе партии.

В письме Либкнехту от 31 июля 1877 г. Энгельс, подводя итоги разгрому дюрингианства, по этому поводу даже заявит, что «если бы нашелся журнал, не являющийся партийным органом, то я отдал бы ему предпочтение, чтобы не быть предметом каких-либо новых дебатов на съездах. Ведь для научных работ не существует демократического форума, а одного опыта с меня достаточно» [22].

Главное, что следует заметить — помимо прочих, и философские взгляды Е. Дюринга не выдержали конкуренции с «грубыми и наивными» взглядами Энгельса. Роль же мистических «философски искушённых социалистов» остаётся неясной.

2. [Маркс] считал, что разногласия по таким сложным теоретическим вопросам имеют лишь второстепенное значение для революционной борьбы и, следовательно, не стоят публичной ссоры [3].

Как было показано в первой части статьи, материалистическое понимание истории далеко не безразлично к собственным онтологическим основаниям.

Попытка «переосмысления» истории природы и общества со стороны Дюринга не была досадным исключением: кроме дюрингианцев в немецкой социал-демократии того периода приходилось иметь дело «с целой бандой незрелых студентов и преумнейших докторов, поставивших себе задачей дать социализму „более высокое, идеальное“ направление, то есть заменить его материалистическую базу (требующую, раньше чем ею оперировать, серьезного объективного изучения) — современной мифологией с ее богинями справедливости, свободы, равенства и братства» [23].

Иначе говоря, теоретическая деградация рабочего движения привела к стихийному возрождению социалистического утопизма, характерная черта которого — объяснение основы социальных процессов через сознательные причины.

В первую очередь нужно заметить, что критика философских взглядов оппонентов для Маркса всегда выступала также и критикой их политических взглядов. Так, критика гегелевской философии права оказывается также ударом по монархическому государству и власти земельной аристократии [24].

Философия Фейербаха принимается Марксом как способ критики гегелевского консерватизма, но даже в период наибольшего влияния первой на второго в письме Руге от 3 октября 1843 г. он подмечает, что «[Фейербах] слишком много напирает на природу и слишком мало — на политику. Между тем, это — единственный союз, благодаря которому теперешняя философия может стать истиной» [25].

Есть основания полагать, что для классика не существует непреодолимой границы между философией и политикой. Развитие этой связи можно проследить через работы раннего марксизма, и нет свидетельств, что в дальнейшем Маркс отказался от этого положения. В одном из писем к Фейербаху он отзывался о его работах «Основные положения философии будущего» и «Сущность веры в смысле Лютера» в том смысле, что в них философ дал «социализму философскую основу» [26].

Мысль о связи материалистической философии и политики подробнее раскрыта в «Святом семействе»: «Не требуется большой остроты ума, чтобы усмотреть необходимую связь между учением материализма о прирождённой склонности людей к добру и равенстве их умственных способностей, о всемогуществе опыта, привычки, воспитания, о влиянии внешних обстоятельств на человека, о высоком значении промышленности, о правомерности наслаждения и т. д. — и коммунизмом и социализмом» [27].

Далее, в «Немецкой идеологии», как уже отмечалось в первом разделе, коммунизм именуется «практическим материализом». И даже гораздо позже — в письме Фридриху Зорге от 19 октября 1877 г. — Маркс называет современный социализм (т. е. марксизм) «материалистически-критическим» [28].

Для Маркса поэтому нет «политически нейтральной» онтологии: невозможно принять теорию материализма и, руководствуясь её положениями как конституирующими принципами в формировании объяснительных концептов действительности, избежать определённой политической позиции.

Отсюда клайнов Маркс ведёт себя крайне нетипично. Сначала он вступает в полемику с младогегельнцами, затем критикует экономическо-философские взгляды Прудона, но впоследствии снисходительно относится к ошибочным философским воззрениям, распространяемым через печатный орган партии?

Стоит отметить также, что Клайн снова мимоходом совершает подмену: критика взглядов ближайшего соратника подменяется публичной критикой. То есть предполагается, что Маркс сначала позволил Энгельсу опубликовать свои статьи, рукописи которых тот предварительно ему прочёл, и только потом обнаружились расхождения, от публичной критики которых Маркс воздержался?

Однако, критика друг друга для обоих не была чем-то табуированным. Например, Поль Лафарг в воспоминаниях о Марксе пишет, что:

Мнением Энгельса Маркс дорожил больше, чем мнением кого бы то ни было: Энгельс был как раз тем человеком, которого Маркс считал способным быть своим соратником. Для него Энгельс был как бы целой аудиторией; чтобы убедить его в чем-нибудь, чтобы добиться признания им какой-либо своей идеи, Маркс не жалел никаких трудов. Мне, например, привелось видеть, как он перечитывал заново целые тома, чтобы отыскать факты, которые заставили бы Энгельса переменить мнение по какому-то — теперь не припомню, какому именно,— второстепенной важности вопросу из истории политической и религиозной войны альбигойцев. Убедить Энгельса согласиться со своим мнением было праздником для Маркса [29].

Едва ли, при существовании налаженного внутреннего канала обмена мнениями, в случае обнаружения антагонизма взглядов по какому-либо важному вопросу, дело могло сразу же начаться с публичной критики.

Активная переписка за период начала написания «Анти-Дюринга» не показывает даже намёка на возможные разногласия. Более того, существует ряд мест в корреспонденции Маркса, которые могли бы намекать на известное согласие взглядов обоих классиков марксизма. Я приведу только одно.

Энгельс, — пишет Маркс в письме Либкнехту от 7 октября 1876 г., — сейчас занят своей работой о Дюринге. Это большая жертва с его стороны, так как для этого ему приходится прервать несравненно более важную работу [30].

Работа, о которой идёт речь в письме, — «Диалектика природы». Если бы Маркс, как полагает Клайн, рассчитывая на «философски искушённых социалистов», был готов «позволить им [взглядам Энгельса] пасть под их собственной догматической тяжестью» [3], то какой смысл в упоминании этой работы в личной переписке с главным редактором партийной газеты и к тому же зачем он характеризует её как важную?

Позднее мы ещё коснёмся вопроса об отношении Маркса к теоретическим вопросам в целом и подготовке собственных товарищей в частности. Сейчас же можно с большой долей уверенности заключить, что даже если между друзьями и существовали разногласия, то они не носили принципиального характера.

3. Отсутствие у Маркса сильного продолжительного интереса к вопросам онтологии; он проявил такой интерес в 1840–х годах, но позже не особо [3].

Мы подошли к наиболее сильному аргументу Клайна. Действительно, Маркс — даже молодой Маркс — не занимался разработкой чисто онтологической проблематики. Но значит ли это, что у классика не было интереса к оной? Non sequitur!

Известно, что Маркс не отделяет жёстко общество от остальной природы [31]. Человек сам выходит из «внеобщественной» природы, развиваясь из животного состояния. Связь общества и природы является не только генетической, но и практической. Так, труд, в понимании Маркса, составляя основу общества, представляет процесс, совершающийся между человеком и природой, в котором человек своей собственной деятельностью опосредствует, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и последней [32].

Нет поэтому никаких причин предполагать непреодолимую пропасть между законами развития общества и природы: то специфичное, что есть в каждой данной форме движения материи, неизбежно оказывается также особенной формой проявления всеобщих законов развития материи вообще.

Но всё это — даже если логически вытекает из марксовых посылок — всё же соображения, внешние по отношению к марксовому текстовому наследию. Спрашивается: есть ли у нас факты, свидетельствующие о принятии Марксом подобной точки зрения? Бесспорных данных, разумеется, нет: все свидетельства подобного рода не только разрозненны, но и могут, в лучшем случае, служить только косвенным подтверждением.

Например, известно, что Маркс проявлял устойчивый интерес к естественным наукам. Как вспоминает Фридрих Лесснер, в период с 1860 по 1864 гг. он сам «аккуратно посещал лекции, которые читали в Лондонском университете профессора Гексли, Тиндаль и Гофман по физиологии, геологии и химии. Лекции этих выдающихся ученых вообще охотно посещались немецкими рабочими. Человеком, побудившим нас к этому, был опять-таки Маркс, сам иной раз посещавший эти лекции» [33].

Известен также ряд характерных оценок, данных Марксом дарвинизму. Ознакомившись с главным трудом Дарвина, в письме от 19 декабря 1860 г. Маркс сообщает Энгельсу, что «эта книга [Ч. Дарвин. О происхождении видов путем естественного отбора] дает естественноисторическую основу для наших взглядов» [34].

Уже в письме Лассалю от 28 января 1861 г. Маркс напишет:

Очень значительна работа Дарвина, она годится мне как естественнонаучная основа понимания исторической борьбы классов… Несмотря на все недостатки, здесь впервые не только нанесен смертельный удар «телеологии» в естествознании, но и эмпирически объяснен ее рациональный смысл [35].

По признанию самого Клайна, Маркс не был биологическим редукционистом. В каком тогда смысле эволюционная теория могла пригодиться экономисту? В самом «Капитале» Дарвин упоминается всего несколько раз.

Так, рассматривая машинное производство и его элементарную форму — машину, Маркс прибегает к методу историзма и в этом контексте ссылается на великого эволюциониста: как у Дарвина объясняется последовательное формирование органов животных и растений, так и для Маркса важно проследить историческое становление тех «производительных органов» общественного человека, которые определяют материальную основу разных форм общественной жизни [36].

Далее, в том же примечании читаем: «Даже всякая история религии, абстрагирующаяся от этого материального базиса, — некритична. Конечно, много легче посредством анализа найти земное ядро туманных религиозных представлений, чем, наоборот, из данных отношений реальной жизни вывести соответствующие им религиозные формы. Последний метод есть единственно материалистический, а следовательно, единственно научный метод. Недостатки абстрактного естественнонаучного материализма, исключающего исторический процесс, обнаруживаются уже в абстрактных и идеологических представлениях его защитников, едва лишь они решаются выйти за пределы своей специальности» [36].

То есть Марксом заимствуется самый метод рассмотрения предмета. Едва ли можно утверждать, что здесь не содержится никакой онтологической проблематики: применимость одного и того метода в области естественных и социальных наук показывает единство их собственной объективной основы. Объяснение, предложенное Клайном, таким образом, оказывается и здесь недостаточным, и при попытке конкретизации проблемы порождает больше вопросов, чем ответов.

4. Маркс остро нуждался в моральной, эмоциональной и финансовой поддержке Энгельса. В течение последних шести лет своей жизни (1877–1883 гг.) у Маркса не было друзей, кроме Энгельса. Он сильно поссорился со всеми, с кем был близок, как внутри Первого интернационала, так и за его пределами. И в этот период у Маркса практически не было другого источника дохода [3].

Отметим, что второй тезис является преувеличением. Действительно, круг людей, близких к Марксу, под конец его жизни сузился, но никогда не ограничивался одним Энгельсом. Поль Лафарг, Эдуард Эвелинг, Вильгельм Либкнехт, Август Бебель, Фридрих Лесснер, Фридрих Зорге и ряд других лиц состояли в близких отношениях с Марксом [37].

Говоря об обеспечении жизненными средствами, выделенный Клайном период едва ли может сравниться по степени нужды с 50-60-ми годами, проведёнными семейством Маркс в скитаниях по тесным съёмным углам Лондона. Женни Маркс, жена Карла, в автобиографическом очерке вспоминает, что с 1850-го по 1853-й годы «были для нас годами величайших житейских забот, постоянной изнуряющей тревоги, всевозможных тяжких лишений и даже настоящей нужды» [38].

Положение ненадолго выправилось только в 1853 г. благодаря регулярным статьям Маркса, выходившим дважды в неделю в «New-York Daily Tribune». Период относительной обеспеченности продлился до начала 1861-го года, пока «Tribune» не отказалась от дальнейшего сотрудничества с Марксом [39].

Значительное улучшение наступило в 1864 г., когда окончательно был решён вопрос с наследством матери Маркса, а также выяснилось, что один из ближайших друзей Карла — Вильгельм Вольф, скончавшийся в этом же году от тяжёлой болезни, — завещал семье Маркс большую часть своего состояния [40].

Из того, что нам сейчас известно о жизни Маркса, можно однозначно констатировать, что свою политическую деятельность он ставил выше личных проблем — modus operandi, проходящий через всю биографию немецкого мыслителя.

Так, ради свободы политической пропаганды Маркс, едва женившись, покидает родную Пруссию, соглашаясь на предложение Арнольда Руге стать редактором для «Немецко-французского ежегодника» в Париже.

При любом раскладе, появится это предприятие на свет или нет, к концу этого месяца я в любом случае буду в Париже, потому что здешняя атмосфера превращает человека в крепостного, и в Германии я вообще не вижу никакой возможности для свободной деятельности [41].

Предприятие всё же не появляется на свет, из-за чего Маркс оказывается в чужой стране без обещанного ему Руге дохода в 550 талеров, что, однако, нисколько не мешает первому продолжать политическую критику уже летом 1844 г. в газете «Vorwärts!» [42]. В результате в начале 1845 г., по просьбе самого Вильгельма IV, его с женой и ребёнком, родившимся в мае прошлого года, высылают из Франции [43].

Маркс отправляется в Бельгию. Наиболее показательный случай происходит во время предреволюционных волнений в 1848 г.: получив от матери 6000 золотых франков отцовского наследства, Маркс предоставляет средства на вооружение рабочих [44].

Очередная высылка семейства Маркс (включающего уже троих детей) поэтому не заставит себя ждать. Но Маркс и сам был не прочь покинуть Бельгию. Тогда он видел своё место в революционной Франции [45]. Неожиданностью становится только внезапный арест, совершённый бельгийской полицией уже после получения королевского декрета на выдворение. Большую часть скромного состояния пришлось оставить из-за спешки.

Я поспешно уложила свои пожитки, — пишет в своих воспоминаниях Женни Маркс, — продала то, что можно было продать, но чемоданы со всем моим серебром и лучшим бельем оставила в Брюсселе на попечении книготорговца Фоглера, который при моем отъезде проявил особую услужливость и готовность помочь [46].

Нет никаких оснований утверждать, что эта его черта изменилась в будущем. 30 апреля 1867 г. Маркс напишет в письме Зигфриду Мейеру:

Итак, почему же я Вам не отвечал? Потому, что я все время находился на краю могилы. Я должен был поэтому использовать каждый момент, когда я бывал работоспособен, чтобы закончить свое сочинение, которому я принес в жертву здоровье, счастье жизни и семью. Надеюсь, что этого объяснения достаточно. Я смеюсь над так называемыми «практичными» людьми и их премудростью. Если хочешь быть скотом, можно, конечно, повернуться спиной к мукам человечества и заботиться о своей собственной шкуре. Но я считал бы себя поистине непрактичным, если бы подох, не закончив полностью своей книги, хотя бы только в рукописи [47].

Отсюда Марксу крайне нетипично предполагаемое Клайном поведение. Игнорирование ошибочных взглядов ближайшего соратника возможно только в том случае, если Маркс не придавал большого значения теории. Но ведь это попросту не так.

В течение десятилетий, — пишет Маркс в письме Ф. Зорге в 1877 г., — мы с большим трудом старались очистить головы немецких рабочих от утопического социализма, от фантастического представления о будущем общественном строе, что и давало им теоретический (а потому и практический) перевес над французами и англичанами [28].

Сходное положение мы встречаем и в «Манифесте коммунистической партии» [48]. Борьба с Вейтлингом проходила по линии теоретических оснований движения [49]. На собрании Брюссельского коммунистического корреспондентского комитета 30 марта 1846 г. прозвучало знаменитое изречение Маркса, направленное против утопических воззрений «истинного социализма» — «Никогда ещё невежество никому не помогло!» [50].

Возникшая между Марксом и Энгельсом дружеская связь, как и сам факт их встречи, не был случайностью. Как впоследствии вспоминал Энгельс, когда он, также будучи автором «Немецко-французского ежегодника», летом 1844 г. в Париже посетил Маркса, «выяснилось наше полное согласие во всех теоретических областях, и с того времени началась наша совместная работа» [51].

Маркс был знаком с работой Энгельса «Наброски к критике политической экономии», отзываясь о ней как о гениальной. Интеллектуальное сотрудничество поэтому было лишь вопросом времени и обстоятельств.

Здесь, как и в подавляющем большинстве социальных контактов Маркса, сближение происходило на фоне «интеллектуального сродства». Как только заканчивалось последнее и возникал непримиримый антагонизм взглядов — заканчивалась и дружба.

Например, 11 августа 1844 г. в письме Фейербаху находим:

Как трудно немцу выбраться из противоположной односторонности, — это снова доказал в своей критической берлинской «Literatur-Zeitung» мой многолетний друг, — но теперь все более от меня отдаляющийся, — Бруно Бауэр. Не знаю, читали ли Вы эту газету. Там много скрытой полемики против Вас [52].

Или вот, как вспоминает Маркс о конфликте с Прудоном:

Незадолго до появления своего второго крупного произведения — «Философия нищеты и т. д.», — Прудон сам известил меня о нем в очень подробном письме, в котором, между прочим, имеются следующие слова: «J'attends votre ferule critique» [Жду вашей строгой критики]. Действительно, эта критика вскоре обрушилась на него (в моей книге «Нищета философии и т. д.», Париж, 1847) в такой форме, что навсегда положила конец нашей дружбе [53].

О высоких требованиях Маркса к развитию собственных товарищей вспоминает Либкнехт:

Оставаясь с нами наедине, он устраивал настоящие экзамены, и эти экзамены были не шуткой. Марксу нельзя было втереть очки. Если же он замечал, что все его усилия бесплодны, то и дружбе приходил конец [54].

Достаточно развитый антагонизм взглядов, когда не существует механизма его конструктивного разрешения, неизбежно перетекает в личный конфликт. Поэтому клайнов Маркс, не критикуя соратника из дружбы, не только совершает политическое предательство — он бьёт по самим дружеским отношениям. Иными словами, делает именно то, чего пытался избежать.

Заключение

Как видно, ни основной вывод Дж. Л. Клайна, ни приводимые им в «социологической» части исследования соображения не основаны на прочном фундаменте из фактов. «Социологическая», как он сам её называет, часть статьи в особенности рисует нечто настолько отличное от известной фактуальной картины, что для доказательства чего-то подобного автору следовало бы проделать титанический труд по тщательнейшему разбору истории немецкой социал-демократии XIX в. и показать, что известные биографические факты составляют лишь кажимость, за которой скрывается настоящая сущность действий Маркса.

Но о Клайне и его концепциях уже достаточно было сказано выше. В заключение я хотел бы поднять вопрос, не относящийся напрямую к рассматриваемой статье, но который кажется мне безусловно важным.

Часть читателей, к сожалению, неверно поняла причины публикации перевода. «Кому и зачем это нужно?» — прозвучал скептический вопрос, чем фактически дал половину ответа: то, что такие вопросы в принципе задаются, вскрывает существующую необходимость в подобного рода публикациях.

Ни для кого не станет откровением, что критика чужой позиции, в первую очередь, является испытанием для собственных взглядов. Противопоставляя одну концепцию другой, критик не только находит бреши в системе положений оппонента, но и отчётливо видит недостатки своей.

Сам факт подобной работы оказывается ценен тем, что позволяет с иных сторон проработать мировоззренческие позиции. Доказывать же марксисту необходимость проработанного цельного мировоззрения было бы чем-то сродни попытке убедить химика в справедливости атомной теории. С моей стороны это выглядело бы полнейшей бестактностью.

Клайн проделал достойную работу по вычленению «типов материальности» в текстах Маркса и минимум, который ожидался бы от марксиста, — отнестись к этой работе всерьёз и ответить содержательной критикой.

Сопоставив же то общее, что объединяет все аспекты используемого понятия, можно приблизиться к адекватному марксовой онтологии пониманию материи.

Именно ради поддержания остроты собственного теоретического оружия и важно делать такие материалы частью интеллектуального поля.

Примечания

[1] Лукач Д. История и классовое сознание. Исследование по марксистской диа­лектике. М., 2003, с. 126

[2] Бернштейн Э. Исторический материализм, Издание товарищества «Знание», СПб, 1901, с. 23

[3] Дж. Л. Клайн. Миф о материализме Маркса, КрасноBY, 2026

[4] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 29, 33, 203, 234, 245, 459

[5] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 2, с. 22-23

[6] Там же, с. 23

[7] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 32, с. 448

[8] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 42

[9] К критике политической экономии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 13, с. 6

[10] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 26

[11] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 6, с. 441-442

[12] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 184; Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 46, ч. 1, с. 403

[13] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 25

[14] Там же, с. 49

[15] Там же, с. 37

[16] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 34, с. 45, 234

[17] Gay James. The Blind Prometheus of German Social Science: Eugen Dühring as Philosopher, Economist, and Controversial Social Critic (Erfurt: University of Erfurt, 2012), рр. 52–56

[18] Liebknecht W. Briefwechsel mit Karl Marx und Friedrich Engels. Hague, 1963, S. 190

[19] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 5

[20] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 34, с. 12

[21] Там же, с. 14

[22] Там же, с. 221

[23] Там же, с. 234

[24] S. Jonathan. Karl Marx: A Nineteenth-Century Life. New York: Liveright Publishing Corporation, 2013, рр. 112–113.

[25] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 27, с. 375

[26] Там же, с. 381

[27] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 2, с. 145

[28] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 34, с. 235

[29] Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. Ч. I. — М.: Политиздат, 1983, с. 157

[30] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 34, с. 162

[31] См. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 16, 19, 43

[32] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 188

[33] Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. Ч. I. — М.: Политиздат, 1983, с. 348

[34] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 30, с. 102

[35] Там же, с. 475

[36] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 383

[37] См. Воспоминания о Марксе. — М.: Издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», 1940

[38] Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. Ч. I. — М.: Политиздат, 1983, с. 91

[39] Там же, с. 94

[40] Там же, с. 103

[41] Wh. Francis. Karl Marx: A Life. New York: Norton, 2000, p. 61

[42] Там же, р. 66-67

[43] Там же, р. 89-90

[44] Там же, р. 126-127

[45] Там же, р. 126

[46] Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. Ч. I. — М.: Политиздат, 1983, с. 87

[47] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 31, с. 454

[48] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 437

[49] Wh. Francis. Karl Marx: A Life. New York: Norton, 2000, р. 104

[50] Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. Ч. II. — М.: Политиздат, 1983, с. 7

[51] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 220

[52] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 27, с. 382

[53] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 16, с. 26

[54] Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. Ч. I. — М.: Политиздат, 1983, с. 216

[55] Ленин В. И. Полное собрание сочинений. — 5-е изд. — М., 1967–1981, т. 18, с. 273-275

[56] См. напр. Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года. — Новый русский перевод, КрасноBY, 2026, с. 109-110, 111-112, 143-144, 196-197, 203

[57] См. напр.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч.: 1. Т. 2, с. 62-67, 2. Т. 3, с. 47-49, 3. Т. 4, с. 128-142, 4. Т. 12, с. 727-728, 5. Т. 27, с. 401-412; Маркс К. Экономические рукописи 1857—1861 гг. (Первоначальный вариант «Капитала») — Μ.: Политиздат, 1980, В 2-х ч. Ч. 2, с. 496