Последний рейс «Султанши»: самая страшная речная катастрофа в истории

К апрелю 1865 года Гражданская война в США уже, в общем-то, кончилась, и главнокомандующий федеральных войск генерал Грант раздавал последние приказы, больше касавшиеся снабженческих вопросов, нежели чисто военных. Один из таких приказов регулировал возвращение домой освобождённых из плена солдат-северян. Армейские казначеи платили капитанам пароходов, что перевозили солдат, по пять долларов за каждого рядового и по десять — за офицера. Отличные деньги, «живые», полновесные. Именно столь щедрые расценки заставили капитана колёсного деревянного парохода «Султанша» взять на борт намного больше людей, чем дозволяли нормы безопасности. Перегрузка привела к катастрофе, унесшей сотни жизней, но уже спустя неделю о трагедии почти не вспоминали, потому что все газетные полосы в тот месяц занимало убийство президента Линкольна, случившееся 14 апреля 1865 года, и эта новость полностью заглушила остальные.

Судно построили в Цинциннати в 1863 году. Длина корпуса составляла 79 метров, оно несло три палубы, две трубы и по проекту могло принять до 276 каютных и 400 палубных пассажиров. Котлы работали на дровах и угле, воду для них забирали прямо из мутной Миссисипи, поэтому механики каждые несколько часов продували систему, выгоняя скопившийся песок и глину. В обычные рейсы «Султанша» возила коммерсантов, скот и хлопок. Но в апреле 1865 года один из её совладельцев и капитан Дж. Мэсон увидел возможность сорвать жирненький куш. В городе Виксберге скопились тысячи бывших пленных из лагерей Андерсонвилль, Мейсон и Кахаба. Как уже было сказано, правительство пообещало щедро заплатить за каждого доставленного в Сент-Луис. Прикинув потенциальную выгоду, Мэсон заключил, что нормативы вместимости — это скорее рекомендации, а не строгие правила, и устно заверил армейских чиновников, что возьмёт на борт ровно столько людей, сколько прикажут.

Приказ не заставил себя ждать и оказался щедрым. На пароход поднялись 2239 солдат, к которым присоединились 85 членов экипажа и около семидесяти платных пассажиров. В сумме на борту оказалось почти 2400 душ, в три с половиной раза больше проектной нормы. Бывшие пленники, многие из которых по два года не видели чистой простыни, всё равно были счастливы. Солдат Честер Берри, воевавший под Фредериксбургом, записал, что никогда не встречал более радостной толпы, чем эти голодные, измученные люди. Большинство провело в плену долгое время и теперь, предвкушая возвращение домой, совершенно не обращало внимания на невероятную тесноту. Действительно, свободного места не осталось нигде. На нижних палубах люди спали вповалку, они запрудили все коридоры и трапы, забрались даже в машинное отделение, где несколько десятков человек согласились терпеть грохот и жар просто ради того, чтобы поскорее вернуться к женам и детям.

Идти предстояло вверх по течению, мимо островов, которые лоцманы прозвали «Старой курицей с цыплятами». Ночь 26 апреля выдалась особенно тёмной. В Мемфисе ненадолго пришвартовались, погрузили уголь и провиант, а механики на скорую руку продули правый котёл, чьё состояние уже вызывало разногласия в машинной команде. Старший механик Нэйт Уинтрингер требовал полной остановки и тщательной прочистки, однако капитан торопился: каждый час простоя грозил срывом контракта, а значит, и потерей пятидолларовых барышей. Около полуночи «Султанша» отошла от пристани. Вахту у штурвала занял лично капитан Мэсон, а бывшие пленники спали, заполнив все проходы сплошной массой в синих мундирах.

В 2:40 ночи 27 апреля, примерно в восьми милях выше Мемфиса по течению, правый котёл взорвался. Рвануло так, что носовая надстройка вместе с людьми рухнула вниз, а одну из труб выбросило за борт. Вторая труба обрушилась прямо на палубу, где вповалку лежали спящие. Горячий пар, осколки металла и деревянная щепа шрапнелью разлетелись во все стороны, и почти мгновенно вспыхнул огонь, который за несколько секунд охватил сухую, пропитанную маслом древесину корпуса. Левый котёл уцелел, и машина продолжала натужно толкать судно вперёд, отчего встречный ветер гнал пламя от носа к корме. Те, кто ещё несколько мгновений назад спали, оказались в огненной ловушке. Выходы заволокло дымом, палубы под ногами прогорали и проваливались целыми секциями, увлекая вниз десятки и сотни людей. В кромешной темноте взвился хор криков, сквозь который, будто затухающий пульс отходящего, слышался мерный стук машины. Пароход умирал, как и человечки в его утробе.

Лейтенант Джо Эллиот позже описал свой путь сквозь этот хаос. Продираясь на корму, он откинул матерчатый занавес женского салона и вдруг наткнулся на даму, которая строго спросила: «Что вам здесь нужно, сэр?». Посреди рёва огня и человеческих криков кто-то продолжал хвататься за нормы приличия в надежде сберечь уже пустивший трещины рассудок. Эллиот молча прошел мимо и выбрался на верхнюю палубу. То, что он там увидел, не требовало пояснений: «Палубы обрушились, одна труба упала за борт, среди языков пламени метались солдаты. Выскакивая из огня, они бросались в воду, прыгали по одному и по нескольку человек. Прыгая за борт, солдаты ударялись не о воду, а о головы уже ранее прыгнувших туда, калеча и их и себя».

Единственным выжившим офицером из экипажа оказался механик Уинтрингер, который вместо того, чтобы спасать товарищей, предпочёл спастись сам: «Выломав из окна какой-то каюты деревянную штору, я прыгнул за борт». Он не задумывался о приличиях. Он просто хотел жить. Очень хотел. И спустя миг его вместе со шторой уже мягко подхватило течение, что несло обожженных и изувеченных людей вниз, к Мемфису.

Гул взрыва услышали на броненосце «Эссекс», стоявшем на якоре у форта Пикеринг, но сначала смогли различить лишь горящее пятно где-то вдалеке. Капитан немедленно отправил к месту катастрофы шлюпки. Однако спасательная операция быстро столкнулась с неожиданным препятствием. Часовые форта согласно уставу имели приказ не подпускать неопознанные лодки, опасаясь нападения партизанских отрядов южан, которые отказались признать капитуляцию. Когда шлюпка лейтенанта Берри подошла к берегу, чтобы высадить окоченевших людей, часовой выстрелил и потребовал причалить для досмотра. Лейтенант объяснил, что тонут люди. Часовой ответил, что действует строго по инструкции. Пока шла эта дискуссия, в темноте рядом захлёбывались водой те, кто ещё минуту назад держался на обломках. Стрельба и задержки прекратились только на рассвете, когда полковник лично обошёл посты. К тому времени большинство людей, остававшихся в воде, уже погибли.

Число жертв катастрофы окончательно подсчитали позже. На борту находились 2394 человека. Сразу погибли 1653, ещё более семидесяти скончались в ближайшие дни в госпиталях от ран и переохлаждения. Спасся 741 человек. Это была крупнейшая катастрофа на речном транспорте за всю историю и самая смертоносная водная трагедия XIX века. Однако апрель 1865 года уже был перенасыщен событиями. 14 апреля в театре Форда застрелили президента Линкольна, и страна облачилась в траур. Траурный поезд с телом президента медленно пересекал континент, собирая толпы скорбящих, и эта процессия целиком захватила внимание газет. На таком фоне гибель полутора тысяч рядовых на Миссисипи превратилась для редакций в статистическую сводку. «Нью-Йорк Таймс» отвела крушению несколько абзацев на четвёртой полосе.

Постепенно история обросла слухами и версиями. Много позже лежавший на смертном одре шпион Конфедерации Роберт Лауден в своей последней исповеди утверждал, что именно он пронёс на борт «Султанши» угольную бомбу — кусок угля, начинённый взрывчаткой. Южане действительно массово изготавливали такие мины, и версия о диверсии долгое время будоражила общество. Проверить признание Лаудена не удалось, зато оно давало удобную возможность списать катастрофу на происки врага, отвлекая внимание от очевидной халатности: перегруженный котёл, грязная вода, спешка и жадность капитана Мэсона, который никогда уже не даст показаний — его тело опознали через несколько дней по кольцу с гравировкой. Компания-владелец быстро оценила убытки и вскоре спустила на воду новый пароход с тем же названием, «Султанша №2». Армия тем временем выплатила семьям погибших по пятьдесят долларов за человека. Ровно столько в том сезоне стоил в Цинциннати отрез приличной ткани на мужской костюм.