Журавли

Я не помню, когда это стало моей привычкой.

Может быть, на третий месяц после того, как перестала ждать звонка. Калеб перестал выходить на связь, а я как ошпаренная вскакивала и неслась к телефону, стоило мне услышать любое уведомление. Рекламные рассылки, сообщения от подруг, уведомления от игры «Три в ряд», что какой-то игрок с дурацким нечитаемым ником побил мой рекорд, — но ни одного сообщения от него.

Может, в тот момент, когда поезда из Скайхевена приезжали без него. Я сидела на вокзале, смотрела на выходящих пассажиров и выискивала его лицо в каждой новой толпе. Высокого, в лётной куртке, с этой его вечной небрежной улыбкой. Я представляла, как он выйдет из вагона, увидит меня и скажет: «Соскучилась?» — как будто ничего не случилось. Как будто он не пропадал на три месяца без вести. Поезда приходили и уходили. Пассажиры менялись. А он не появлялся. Ни в тот день. Ни на следующий.

А может, в ту ночь, когда я нашла на дне коробки бумажного журавлика — кривого, детского, сложенного из обёртки от конфеты. То были наши любимые конфеты. Калеб покупал нам их на накопленные на школьных обедах деньги, а потом складывал из фантиков оригами. Миниатюрные самолёты, кораблики, пухлые звёздочки и журавли выходили из длинных пальцев Калеба. Особенно хорошо у него получались журавли.

Я тогда сидела на полу, разбирая старые вещи, которые бабушка Жозефина так и не выбросила. Маленький, мятый, с надорванным крылом, он лежал прямо на дне коробки вместе с нашими детскими рисунками и открытками. Я поднесла его ближе, покрутив меж пальцев: бумага давно пожелтела, сгибы стёрлись и местами надорвались, одно крыло вообще болталось на честном слове.

«Когда я была маленькой, кажется, я докучала тебе просьбами сложить для меня тысячу бумажных журавликов».

Тогда бабушка Жозефина ещё была жива. Она и рассказала мне легенду про больную девочку Садако, которая верила, что тысяча бумажных птиц исполнит её желание и исцелит её. Она складывала журавликов из любой бумаги, что попадалась ей под руку, точно так же, как и Калеб, что делал журавликов из фантиков. Но руки девочки слабели с каждым днём, и с каждым разом ей требовалось всё больше времени на одного журавлика. Она не сдавалась — складывала, пока могла. Но в конце концов умерла, успев сложить лишь шестьсот сорок четыре журавлика.

Я тогда не поняла, зачем она рассказала мне эту историю. Чтобы я не надеялась? Чтобы готовилась к худшему? Я не знала, рассказывала ли бабушка легенду Калебу, иначе почему в детстве, когда я болела, он делал мне фигурки из оригами?

Я взяла первый лист бумаги. Обычный, белый, из старого блокнота, в котором писала конспекты, сидя на нудных лекциях. И сложила первого журавлика. Одного из шестисот сорока четырёх. Или одного из тысячи. Или одного из стольких, сколько понадобится.

Я складывала журавликов сначала из красивой бумаги — покупала её в магазине для скрапбукинга, с узорами, с золотыми выемками и блёстками. Мне казалось, что если журавлик будет идеальным, легенда сработает быстрее. Я складывала их аккуратно, разглаживая каждый сгиб ногтем, чтобы крылья держали форму. Я представляла, как Калеб поправляет меня, чтобы я не прожимала сильно, иначе бумага порвётся. Красивая бумага закончилась быстро, и деньги на неё тоже. Я начала использовать всё, что попадалось под руку: листовки из почтового ящика, старые чеки, страницы из газет и журналов, которые выписывала бабушка.

Сначала исправно считала, но сбилась на двухсотом, кажется. Делала одного, либо двух в день. Иногда, когда особенно сильно накрывало, десять за ночь, пока пальцы не начинали кровоточить от острых краёв бумаги. Я заклеивала порезы пластырем, вспоминая, как Калеб заклеивал мне разбитые колени.

Так я сложила тысячу. Или около того.

Калеб вернулся, но не сразу, сославшись на занятость. Я тогда сильно обиделась на него, назвав его большим болваном. Про журавликов ничего не сказала. Сложила их в обувную коробку, спрятала под кровать и поклялась себе, что он никогда о них не узнает. Не потому, что боялась признаться в такой глупости, а потому что наивно полагала, что если расскажу, то магия перестанет работать. Это как с желаниями: если расскажешь — не сбудется.

А оно сбывалось. Сбывалось всякий раз, когда его отправляли на сложные миссии: я складывала журавлей и прятала под кровать. Оригами заполняли коробки, коробки переезжали со мной из квартиры в квартиру, и я уже не помнила, где какая. Выкидывать боялась, поэтому хранила их и даже не поняла, как быстро стала такой суеверной. С верой даже в такую глупость мне было проще жить.

А после наш дом взорвался из-за скопления метафлюкса. Тот самый дом, где мы выросли. Где под кроватью всё ещё стояла та самая первая коробка с тысячей журавликов, которую я не решилась забрать, потому что боялась, что если они покинут этот дом, то он никогда в него не вернётся. Какая глупая ирония: Калеб остался там навсегда.

Они с бабушкой погибли. Всё как нужно: свидетельство о смерти, которое я не забрала, похороны, пустой гроб — потому что хоронить было некого.

Я не складывала журавликов две недели. А был ли в этом смысл? Журавлики не воскрешают мёртвых. Садако сложила шестьсот сорок четыре и всё равно умерла. Я складывала тысячи, но это никогда не было магией, просто стечение обстоятельств, просто Калеб волей-неволей возвращался, просто так было проще заниматься самообманом.

Я сложила первого: кривого, неаккуратного, с перекошенным крылом. Не старалась над ним особо, просто сделала, чтобы занять нервные пальцы, что ковыряли ороговевшую корочку на руке. Положила на подоконник и долго смотрела на него. А потом сложила ещё одного из фантика от тех самых конфет. Теперь я могла купить хоть килограмм таких. Правда, разделить мне их было не с кем.

Журавликов становилось больше. Я делала их везде, где только могла: из салфеток в кафе, отчётов в Ассоциации, из страниц книг, которые читала в одиночестве в парке. Дома их было уже не сосчитать. Коробки, пакеты, ящики заполонили каждый квадратный метр моей квартиры. Белые, пёстрые, мятые — все, кого я сложила за эти месяцы. Я складывала журавликов для мёртвого брата.

А потом жизнь взяла своё, времени становилось всё меньше, как и журавликов в моей жизни. Я больше не делала их десятками за ночь. Только иногда, в перерывах между заданиями, по старой памяти. Ритуал, который уже не имел смысла, но без которого руки словно теряли что-то важное. Я уже перестала ждать, но не могла выбросить десятки тысяч бумажных журавлей, что пылились в квартире. Надежда погибала последней, вместе с моей верой в эту дурацкую легенду.

А потом меня отправили в Скайхевен. Прошлись по ещё незажившей ране, щедро сыпанув на неё солью. По дороге я снова сложила журавлика из проездного билета. Он оказался счастливым. Этот журавлик получился ровным, аккуратным, с острыми крыльями и правильным хвостом, не то что мои обычные уродцы. Я сунула его в карман — на удачу. Глупо, конечно. Журавлик из проездного билета — что он может изменить? Бумага не умеет воскрешать. Я это уже проверяла десятки тысяч раз. В этот раз я шла за правдой, но кто бы мог подумать, что эта самая «правда» будет стоять в парадной форме полковника на плацу.

Он стоял, вытянувшись по стойке смирно, и смотрел куда-то сквозь меня. Живой. Я не могла поверить: полгода я хоронила его в своей голове, оплакивала и складывала тысячи бумажных крыльев. Журавлик в кармане вдруг стал ощутимо тяжёлым. Мой тысячный журавлик из счастливого билета вернул мне Калеба.

Я и не помню, когда это стало моей привычкой.

Может быть, когда он каждый раз уходил на опасные миссии и не писал неделями. Или может, когда прослушивала его записи чаще, чем слышала его голос вживую. Может быть, когда он писал предсмертные письма, что потом стали ещё одной дюжиной моих журавлей.