Любовное письмо
Вечер самый обыкновенный. Ничего особенного: пятница, за окном темнеет, на плите греется чайник, где-то внизу сигналит машина. Ничего такого, если не считать Мэй, что приехала на все выходные в Скайхевен.
Хотя нет. Вечер всё же особенный.
Пока я готовлю ужин, она болтает ногами на барном стуле и рассказывает про своих новых коллег. На ужин, естественно, её любимые крылышки в фирменном соусе от Калеба и рис. Я киваю, подкидываю мясо на сковороде и чувствую, как мне не хватало её рядом. Будь моя воля, я бы и не отпускал её никогда в Линкольн, но разве смею? В груди внезапно печёт от нагрянувшей тоски: она только приехала, а я уже заведомо понимаю, как мне будет тоскливо в воскресенье. Гнусные мысли забиваются в каждый уголок, так что я почти теряю суть её рассказа о странниках. Хотя чего я там не знаю?
Мэй вдруг внезапно затихает, и я поворачиваю голову. Она задумчиво пялится в телефон и задумчиво потягивает соломинку с яблочным соком.
— Что за перерыв в вещании? — я вдруг щёлкаю пальцем у неё перед носом, чтобы привлечь её внимание.
Она пару раз глупо моргает и хмурит брови, хлопая меня по руке, но тут же снова становится серьёзной.
— Нет, ничего, — отмахивается Мэй, — просто…
— Калеб, а тебе часто писали любовные письма в школе? — она блокирует телефон и убирает его в сторону.
Я замираю с лопаткой в руке. Чуть опешив, я прокручиваю в голове вопрос, не потому что я не знаю ответа, а потому что она никогда не спрашивала об этом раньше. Мы уже давно вместе, она знает всё обо мне, ну, или почти всё. У нас никогда не было друг от друга секретов.
— С чего вдруг ты спрашиваешь? — я переворачиваю крылышки, хотя им уже пора быть на тарелке.
— Просто интересно. Ты был популярным, — она задумывается на секунду, словно вспоминает школьные годы, — капитан баскетбольной команды как-никак…
— Ты говоришь так, будто тебя это расстраивает, — я усмехаюсь и выключаю плиту.
— Не то чтобы, — хмыкает она, делая немного виноватый взгляд, который я путаю с раздосадованным,— просто… мне вот не писали.
Конечно, не писали. Я постарался. Сколько раз я видел, как кто-то из парней слишком долго смотрит в её сторону, но никто не делал никаких попыток, а если и делали, то я сразу расставлял все точки над «и». Потому что все знали: если ты смотришь на неё, то будешь иметь дело с Калебом. Особо смелые всё же успевали подсовывать письма ей в шкафчики, передавали через подруг, подкидывали в рюкзак на физкультуре, но я как наглый воришка караулил момент. Я не давал никому даже шанса приблизиться к ней, потому что одна только мысль о том, что кто-то притрагивается к ней, сводила меня с ума.
Я не читал их, мне было плевать, что там написано. Я просто знал, что если она прочитает их, она может подумать о ком-то другом. А я не мог этого допустить, потому что она была моя. Она всегда была моя.
— Ладно, не бери в голову, — она прерывает мой поток мыслей и отмахивается, видимо, я слишком сильно задумался. — Что там с ужином?
Она лукаво улыбается и хитро прищуривается, в глазах уже нет той задумчивой грусти только голод и любопытство. Кажется, она и правда не хочет копаться в прошлом. Или просто устала. Я не настаиваю, пусть этот маленький секрет останется моим маленьким секретом, ведь у нас уже давно есть тайны друг от друга, вопреки нашему правилу ничего друг от друга не утаивать. Да и мы уже давно не дети.
— Уже готов, прошу к столу, мисс, — я ставлю перед ней тарелку, — надеюсь, «Ресторан у Калеба» оправдает все ваши ожидания и вы обязательно оставите отзыв.
Она фыркает, берёт вилку и с подозрением осматривает крылышки, будто самый строгий критик, пытаясь подыграть мне в этом нелепом спектакле. К слову, Мэй никогда не ела крылья вилкой. Особенно мои.
— Весьма, — она говорит и продолжает жевать, — неплохо.
Я усмехаюсь, оперевшись локтями о стойку, смотрю на неё и жду продолжения, но она держит паузу ровно настолько, чтобы я начал сомневаться. У неё это хорошо получается — держать интригу, но я знаю её слишком долго, чтобы клюнуть на этот дешёвый трюк.
— Весьма неплохо? — переспрашиваю я. — В моём ресторане это звучит как оскорбление.
— Может быть, — она откусывает ещё, — я поставлю вам высокую оценку.
Она жуёт, не глядя на меня, и я вижу, как дрожит уголок её губ. Строит из себя важного гостя. Я подыгрываю и выпрямляюсь, поправляя несуществующий галстук.
— И от чего же зависит эта высокая оценка, мисс?
— От многого, — она задумчиво смотрит в потолок, пережёвывая, поддевает на вилку кусочек риса, — например, от того, есть ли у вас десерт, ну, или от того, насколько быстро вы принесёте мне ещё сока.
— Сок — через пять секунд, — я уже иду к холодильнику, открываю дверцу и достаю пакет, — а что насчёт десерта, всё зависит от того, что вы хотите.
— Хм, — я притворно задумываюсь, — ну, я могу испечь яблочный пирог или сделать шарлотку. В конце концов, дать вам печенье, которое я купил в магазине и выдал за своё.
Она ставит пустой стакан на стойку, довольно улыбается и облизывает пальцы. Смотрит на меня с лёгкой хитринкой, и я понимаю, что она играет свою роль до конца.
— Давайте пирог оставим на завтра, — говорит она, зевая и прикрывая рот рукой — похоже, устала за сегодня. — А я авансом поставлю вам все пять звёзд.
— Щедро, — я забираю у неё тарелку, ставлю в раковину,— но боюсь, завтра вы будете слишком заняты сборами.
— Да ладно тебе, я быстро соберусь, ты и не заметишь.
Я улыбаюсь, но внутри что-то сжимается. Выходные пролетят, а я и не замечу, как снова останусь один в этой пустой квартире. Как же мне всё-таки её мало! Привязал бы её к себе тугим канатом, что не развяжешь, сколько ни пытайся. Недавняя игривость вдруг сменяется тоской по ещё не уехавшей Мэй. Я знаю, что она приедет, но знание не убирает пустоту, которая разливается в груди, стоит ей сесть в поезд. Время идёт, а я, кажется, ещё больший эгоист, чем был в студенчестве и школьные годы. Ты неизлечимый собственник, Калеб. Я просто хочу, чтобы она знала: даже когда она уезжает, я думаю о ней.
Мы ещё немного болтаем, но я замечаю, что Мэй зевает всё чаще, глаза слипаются, и она начинает клевать носом. Я понимаю, что разговор подходит к концу. Я целую её в лоб и провожаю в комнату. У нас ещё будет завтрашний день. Как осёл, стою у двери, прислонившись лбом к косяку, будто если я простою достаточно долго, время остановится и воскресенье не наступит.
Но время идёт. Почему-то вспоминаю сегодняшний разговор про письма. А ведь она и впрямь расстроилась из-за такой ерунды. Сколько лет прошло, а она помнит каждую пустоту в своём шкафчике. Видимо, время её тоже не изменило. Глупая-глупая Мэй, разве могла ты не нравиться кому-то?
Внезапно мне приходит в голову написать ей письмо, которого я лишал её почти всё подростковое время. Я хочу, чтобы она знала: я никогда не переставал думать о ней. Это будут не те письма, что я пишу каждый раз, когда отправляюсь на миссию. Нет. Те письма пахнут отчаяньем, несбывшимися мечтами и тоской. Совсем не похожи на подростковое любовное письмо, они больше как похоронки, только не скупые и формальные, что печатают в канцелярии штаба, — тут хоть есть искренность.
Иду на кухню и беру блокнот, который исписан моими черновиками и заметками ещё со времён, когда я вступил во Флот. Там были расписания, планы, какие-то расчёты. Страницы помятые, на некоторых даже просвечивают следы от кофе. Я перелистываю их, даже не вчитываясь в содержимое, и наконец нахожу чистый лист.
За окном проплывает город, мигают огни домов, провода как бусины тянутся в бесконечность. Мэй смотрит на них, прижимая к груди маленький пакет с яблочным пирогом, который Калеб успел засунуть ей в рюкзак, когда она не видела. Ещё тёплый, он пахнет корицей на весь вагон так, что у пассажиров наверняка разыграется аппетит.
Она убирает его обратно и достаёт книгу, которую читала по пути в Скайхевен. Какой-то глупый роман, который она купила по акции. Обложка уж очень понравилась, а на деле оказалось обычным подростковым чтивом. Герои влюблялись слишком быстро, действия их были слишком глупыми, а сюжет до смешного предсказуем. Она перелистывает очередную страницу, и из книги выпадает сложенный вдвое лист и пара полароидных снимков из фотобудки в торговом центре. На снимках — она и Калеб. Она не помнит, как эти снимки оказались в книге. Должно быть, Калеб положил их туда, пока она собиралась. Мэй проводит пальцем по его лицу на снимке и чувствует, как внутри разливается тепло.
Она разворачивает листок и узнаёт почерк Калеба.
Я никогда не умел говорить красиво, и писать, честно говоря, тоже, да ты и сама знаешь, однако я всё же решился на эту затею. Ты говорила про любовные письма в школе, и, наверно, стоило мне признаться, что я тайно перехватывал все твои записки и крал их, как мелкий воришка, потому что не мог вынести мысли о том, что кто-то другой смотрит на тебя так же, как я.
Я до сих пор помню, как в старшей школе ты разговаривала с тем парнем из параллельного класса, и я весь урок не мог сосредоточиться, думая о том, как бы отвадить его подальше. И да, я порвал несколько его записок, прежде чем они попали к тебе. Знай, я не горжусь этим, но тогда мне казалось, что я защищаю тебя от всего мира. Называй меня эгоистом, ведь с тех пор ничего не изменилось.
Я всё ещё хочу быть тем единственным, о ком ты думаешь по утрам (и это не потому, что мы разговаривали с тобой перед сном), хочу думать, что ты приезжаешь ко мне не потому, что привыкла, а правда соскучилась. Потому что я уже скучаю. И я хочу быть тем единственным, кого ты выбираешь снова и снова.
Слишком многого хочу, скажешь ты?
Может быть. Но ты стоишь того, чтобы быть немного жадным. или много…