Счётчик
«7 дней без срывов. Продолжайте в том же духе!»
Ты скачала это дурацкое приложение, которое предназначалось для контроля водного баланса в организме, что-то вроде трекера привычек, похожее на программу для людей, которые пытаются бросить курить или справиться с алкоголизмом. В целом ты могла бы себя отнести к последней категории, ведь ты тоже боролась. Только сама с собой.
Со смерти Калеба и бабушки прошло уже две недели, и ты снова обнуляешь счётчик. Потому что тебе снова приснился сон, где вы ужинаете вместе, потому что в магазине прошла мимо паллеты с яблоками, потому что телефон решил показать слайд-шоу из фото годичной давности с идиотской припиской «Вспомните, как это было».
И вот ты уже не помнишь, как заходишь в ванную комнату, открываешь маленький кейс за прокладками, где лежат твои подружки.
Ты ненавидела этот ноль. Семь дней страданий, семь ночей, когда ты лежала без сна, вцепившись в подушку, чтобы не пойти в ванную, — всё стёрто.
Ты в последний раз смотришь на приободряющую надпись, которая всплывает на розовом фоне, и обнуляешь счётчик до нуля.
«Увы, сегодня не ваш день. Но не сдавайтесь! Новый рекорд ждёт впереди!»
А ещё не твоя жизнь и не твой век. Какая же идиотская надпись. Ты закусываешь губы и тихо скулишь от боли, разъедающей тебя. Соль щиплет глаза, и ты надавливаешь лезвием по едва зажившей молочной коже. Под ней виднеются едва заметные голубые паутинки вен, и она лопается под остриём бритвы. Красные бусины словно бисер собираются ровно в ряд, как рубиновый браслет, обвивающий твоё бедро. Ты проводишь пальцем по бусинам, чувствуешь тепло. Кровь растекается по бедру тонкой дорожкой, стекает на кафель. Боль отступает.
Ты делаешь ещё один надрез под ним. А потом ещё и ещё. Главное — вовремя остановиться, главное — не полоснуть ниже, чтобы летом под шортами не было видно. Ты смотришь на неё, и в голове пусто. Нет мыслей. Нет Калеба. Нет бабушки. Нет яблок. Есть только ты, белый кафель, красные капли и розовый медведь на экране, который желает тебе новых рекордов.
Бёдра нещадно саднит, и ты останавливаешься, отвлекаешься на то, чтобы перевязать кожу. Ноги горят, зато в мыслях пусто. Телефон вибрирует.
«Не забывайте: здоровые привычки формируются за 21 день! Осталось совсем немного!»
Кафель в пятнах крови. Нужно помыть пол.
На следующий день ты приходишь в клинику. Плановый приём. Зейн смотрит на тебя поверх очков, изучает кардиограмму, кивает. Всё в порядке. Сердце бьётся ровно, как метроном. Только ты знаешь, что оно давно не бьётся.
— Как ты спишь? — спрашивает Зейн, снимая с себя стетоскоп.
Ты понимаешь, что он задаёт этот вопрос больше как твой старый друг из твоего с Калебом беззаботного детства, нежели чем твой врач.
— Хорошо, — врёшь ты, по привычке скрещивая пальцы в кармане. — Я могу идти, док?
— Да, — кивает он и расписывается в твоей карточке, но не спешит отдавать её тебе.
Он зачем-то лезет в ящик своего стола и протягивает тебе визитку, которую ты сначала спутала с рецептом.
— Хороший специалист. Работает с утратой. Я сам с ней консультировался.
Ты берёшь её в руки и смотришь на крошечное фото молодой женщины в чёрном пиджаке. «Кризисная психотерапия».
Ты не хочешь её брать. Ты хочешь встать, развернуться, уйти, выбросить эту дурацкую картонку в первую же урну, но знаешь Зейна слишком хорошо, поэтому киваешь и коротко благодаришь. Он с горем пополам отдаёт тебе твою карту и отпускает.
— Береги себя, — говорит он напоследок, прежде чем дверь хлопает и его короткая просьба в виде «пожалуйста» съедается плотной дверью.
Ты спускаешься вниз на лифте и выходишь в белоснежный стерильный холл. Ты киваешь Ивонн за стойкой и пулей вылетаешь из больницы.
На улице уже холодно, поэтому ты накидываешь капюшон и суёшь руки в карман толстовки. Руки нащупывают плотный картон с мягким покрытием софт-тач. Ты вытаскиваешь его и смотришь на небольшое фото женщины, которая наверняка знает, как сделать боль тише и засунуть её куда подальше, чтобы не ныла тёмными ночами перед сном. Но ты не хочешь это проверять. Не хочешь видеть, как её глаза скользнут по твоим рукам, по твоему лицу, по твоим бёдрам под джинсами — и она всё поймёт. Она поймёт раньше, чем ты скажешь первое слово. Они все понимают. Те, кто работает с такими, как ты.
Ты не хочешь быть «такой, как ты».
Зейн не стал бы давать первого попавшегося психолога, но ты не хочешь ни с кем делиться своей болью. Она только твоя.
Ты сжимаешь визитку в пальцах: картон гнётся, но не ломается. Прочный, качественный. Как всё, что даёт Зейн.
Секунда — и ветер подхватывает визитку, и она летит в урну.
Ты разворачиваешься и идёшь домой.
Бёдра саднят под джинсами — отлично, значит, ты ещё чувствуешь. Значит, ты ещё жива. Ты справишься!
В кармане вибрирует телефон, посылая очередное уведомление.
«Вы на пути к лучшей версии себя!»
Зейн перестаёт быть просто твоим врачом. Ты не замечаешь, как «доктор Зейн» вдруг прекращает быть твоим кардиохирургом в белом халате и становится просто Зейном, что приносит тебе еду и иногда остаётся у тебя на ночь.
Ты почти привыкаешь к его присутствию, почти веришь, что можно жить по-другому. И вот твои семь дней превращаются в четырнадцать, а четырнадцать — в восемнадцать. И вот ты уже так близка к этой отметке «двадцать один день», когда формируются здоровые привычки, о которой тебя уверяет Счётчик.
Но привычки не уходят. Ты знаешь, как быстро можешь превратить любое число в ноль. И ты делаешь это, когда цветёт чёртова китайская яблоня.
«Увы, сегодня не ваш день. Но не сдавайтесь! Новый рекорд ждёт впереди!»
Зейн зовёт тебя гулять в парк. Апрель выдался тёплым, настолько тёплым, что джинсы становятся пыткой. Ты стоишь перед открытым шкафом, перебирая варианты. Шорты — слишком короткие, юбка — просвечивает, лёгкие льняные брюки — в стирке.
Длина чуть выше колена. Ты вертишься перед зеркалом, одёргивая подол: если не наклоняться, если не делать резких движений, если ветер не слишком сильный — ничего не будет видно. Ты решаешь рискнуть.
Зейн уже ждёт тебя внизу, стоит, прислонившись к машине. Он по-джентльменски подаёт тебе руку и открывает дверь, говорит о том, как тебе идёт это платье, а ты незаметно поправляешь его, натягивая подол как можно ниже.
Ты откидываешься на сиденье и чувствуешь, как напряжение, которое живёт в тебе постоянно, начинает понемногу отпускать. С ним всегда так. Ты начинаешь понемногу привыкать к Зейну, позволяешь ему чуть больше, наконец-то начинаешь чувствовать что-то помимо пустоты и боли. Внутри зарождается новое чувство. Хрупкое и нежное, как первый подснежник, что пробивается сквозь промёрзшую землю, ещё не зная, выживет ли, но всё равно тянется к свету.
Ты боишься этого чувства, потому что оно слишком хрупкое, а ты уже теряла тех, кого любила, и не знаешь, выдержишь ли ещё одну потерю.
Но это чувство растёт, стоит Зейну взять тебя за руку крепче и переплести пальцы с твоими. Растёт, как только Зейн робко целует тебя в макушку, утыкаясь носом в волосы. Растёт от того, как он смотрит на тебя так, будто ты — единственное, что имеет значение.
И сегодня, в машине, когда вы едете в парк, и он бросает на тебя быстрые взгляды, а потом отводит глаза, как мальчишка, ты вдруг понимаешь, как это чувство называется.
В парке цветут деревья. Не яблони, слава богу, не яблони. Лепестки застревают в твоих волосах, и Зейн останавливается, чтобы убрать один. Его пальцы скользят по гладким локонам, ползут по виску, прячут прядь за ухо.
— Красиво, — говорит он, но в этот раз не пытается отводить взгляд.
— Ты, — он улыбается чуть смущённо, и кончики ушей немного алеют.
Он кажется тебе таким мальчишкой, который впервые позвал девчонку, которая ему нравится, на свидание. Ты смотришь на него: свет падает сквозь ветки, и его лицо кажется чуть моложе. Нет усталости, которая обычно прячется в уголках глаз. Ты видишь, как он счастлив с тобой.
Вы болтаете обо всём на свете, но в основном говорит он, вы почти не затрагиваете работу, и Зейн просто делится какими-то интересными фактами. Он всегда был проницательным и начитанным.
Ты чувствуешь, как кроны деревьев немного покачивает ветер, как он поднимает городскую пыль с вымощенных плиткой дорожек. Ты машинально прижимаешь подол рукой, но не успеваешь вовремя. Платье взлетает, открывая бёдра, и ты видишь, как взгляд Зейна падает туда. На старые рубцы. На свежие. На четыре линии, которые ты сделала три дня назад.
Ты дёргаешься, одёргиваешь ткань, слишком резко, слишком поздно. Щёки вспыхивают, дыхание перехватывает. Ты боишься взглянуть на Зейна, поэтому отворачиваешься.
В голове шум. Сейчас он скажет что-то. Сейчас посмотрит на тебя иначе — с жалостью, с отвращением, с тем самым выражением, которое ты видела на лицах других.
«Зачем ты это делаешь?», «Ты ненормальная!», «Тебе нужна помощь».
Он зовёт тебя по имени и подходит чуть ближе, но ты отшатываешься от него, как от огня.
— Не надо, — выдыхаешь ты, сжимая пальцы на подоле так, что костяшки белеют. — Я хочу домой.
— Хорошо, — он соглашается с тобой и не трогает тебя. — Я отвезу тебя домой.
Как же наивно было полагать, что ты можешь вылезти из джинсов. Шрамы зудят и горят, напоминая о себе, и ты чувствуешь каждый из них. Ты хочешь провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе, только бы не видеть его взгляд.
Но Зейн не оборачивается. Не достаёт вопросами и не требует объяснений, но ты знаешь, что он просто слишком тактичен и вежлив, чтобы лезть к тебе с расспросами. Он открывает тебе дверь, и ты садишься внутрь. А Зейн молчит, только спрашивает, не холодно ли тебе. Вот сейчас он отвезёт тебя домой, и ты снова останешься один на один со своей болью. Потому что кто станет любить девушку со шрамами?
— Мы можем поговорить? — осторожно начинает он, не отвлекаясь от дороги. — Если ты хочешь поговорить, конечно же.
— О чём же тут говорить? — ты горько усмехаешься. — Ты всё видел. Поздравляю, теперь ты знаешь, чем твоя подружка занимается по ночам.
— А для чего? — перебиваешь ты. Голос срывается, но ты уже не можешь остановиться. — Чтобы сказать, что это пройдёт? Что мне нужна помощь? Не нужно, Зейн, пожалуйста.
Ты нападаешь первой, чтобы успеть защититься, хотя он вообще не заслужил такого к себе отношения и уж точно не заслужил такую, как ты. Ты замолкаешь, чувствуя, как саднят бёдра.
Зейн сворачивает с дороги и паркуется у небольшого сквера в центре. Он глушит двигатель и поворачивается к тебе.
— Я не стану ничего говорить, если ты не хочешь, — говорит он, и ты впервые слышишь в его голосе тревогу. — Но не закрывайся от меня. Мне не понять тебя — это правда, но я попытаюсь.
— Не обязан, но и не тебе мне запрещать, — Зейн совершенно серьёзен, и ты не понимаешь, к чему он клонит.
— Кажется, кто-то переигрывает в спасателя, — ты пытаешься несмешно отшутиться, но тут Зейн касается пальцами твоего колена.
Он кружит пальцами по коже, еле касаясь её, рисует узоры, которые одному ему известны. Ты не убираешь руку, и Зейн расценивает это как согласие и немного отодвигает ткань ровно настолько, чтобы было видно крупные белесые рубцы.
— Я не умею такое лечить, — признаётся он и проводит пальцем по шраму.
Ты молчишь. Смотришь на его руку, что с осторожностью очерчивает каждую рану. На свои шрамы под его пальцами. Белые, плотные, старые. И свежие, розовые, которые выше, под тканью.
— Потому что лечить нужно тут, — ты берёшь его руку, которая только что была на твоём бедре, и прикладываешь к сердцу, что бьётся под грудью. — Тут ты мастер, да?
Он замирает ненадолго, и ты впервые видишь, как застала Зейна врасплох.
— Да, — говорит он тихо. — Но это сердце… оно работает исправно, с ним всё в порядке.
— С остальным я разберусь, — говорит он, сжимая твою ладонь в своей, и касается губами твоих пальцев. — Если ты позволишь.
— Позволю, — шепчешь ты. — Ты только…
Ты проглатываешь «не уходи» и понимаешь, что не смеешь об этом его просить. Он вообще ничего тебе не должен, и ты знаешь, как тебя сложно любить. Поэтому ты просто давишь улыбку и сжимаешь его ладонь сильнее, словно сможешь его удержать рядом.
— Ты только что? — спрашивает он.
— Ничего, — ты отводишь взгляд, и взгляд падает на телефон, в котором всплывает уведомление от Счётчика.
«Каждый новый день — новый шанс. Вы сможете!»
Ты смахиваешь уведомление и почему-то именно сегодня веришь, что правда справишься.