Прочитанные, неотправленные
Сын просто искал зарядку от телефона и полез в отцовский ящик в его кабинете. Стол уже покрылся пылью: Калеба не было почти целый месяц. Честно говоря, вы были напуганы тем, что вам могут сообщить: с Калебом случилась беда, и вы его больше никогда не увидите.
Обычно верхний ящик всегда был заперт. Калеб носил ключ с собой, на том же брелоке, где была ваша семейная фотография. Но сегодня — сегодня ключ торчал в замке. Калеб вернулся с задания под утро и рухнул спать, не глядя по сторонам. Сын дернул ящик в поисках зарядки, но увидел лишь стопку писем, плотно перетянутых бечевкой. На каждом — дата. Разные годы, разные числа. И на всех — «Моей семье».
Он хотел закрыть ящик. Правда. Ведь чужие письма читать нельзя. Но рука сама потянулась к верхнему конверту со свежей датой.
«Если вы это читаете, значит, я не вернулся».
Он замер, перечитывая строчку раз за разом. Почерк был рваный, словно писалось в спешке — лишь бы успеть. Он сел на пол и открыл следующее письмо. И еще одно. А потом еще…
Там было про то, как папа любит маму. Про то, как он впервые увидел сына в роддоме и чуть не расплакался. Про то, как боится, что сын вырастет без него. Наставления о том, чтобы он защищал свою маленькую сестренку. Про то, чтобы сын не курил, не связался с плохой компанией и помнил: папа всегда рядом, даже если его нет. Про то, как сильно он хочет вернуться и обнять вас всех.
— Что ты тут делаешь? — вдруг шелест страниц прорезал отцовский голос, заставляя его встрепенуться.
Сын вздрогнул и в попытке спрятать найденное только рассыпал письма по полу. Поднял голову — в дверях стоял Калеб. Помятый, небритый, с темными кругами под глазами. Видно, не успел привести себя в порядок после командировки.
— Я спросил: что ты тут делаешь?
— Я... зарядку искал. А тут... — он посмотрел на разбросанные письма, на свою руку, всё еще сжимающую один из конвертов. — Я честно…
— Разве тебя не учили, что читать чужие письма нельзя?
Сын на секунду замялся, всматриваясь в уставшие отцовские глаза.
— А они не чужие. Они мои. Тут написано, — он указал пальцем на один из конвертов. — «Моей семье». Значит, они мои.
Калеб, по всей вероятности, не ожидал такой смекалки от сына и даже на секунду опешил.
— Вот наглец, — усмехнулся Калеб. — Это у тебя от мамы.
— Ты писал их для нас. Почему я не могу их читать?
— Потому что они не для того, чтобы ты читал их при моей жизни.
— А для чего? Чтобы я нашел их после того, как ты не вернешься?
Калеб замолчал. А что он ответит? Разве можно такое вообще объяснить? Он научился уходить от ответов за эти годы. Слишком много вопросов, на которые нет правильных ответов. Слишком много правды, которую лучше не говорить. Поэтому он просто решил воспользоваться старым трюком: ответить вопросом на вопрос. Задавать неудобные вопросы сын явно унаследовал от тебя.
— Достаточно, — с толикой обиды в голосе ответил он. — Пап, зачем тебе всё это?
— Потому что работа у меня такая. А ну сворачивайся, — Калеб подошел ближе, чтобы собрать с пола оставшиеся письма, но сын пододвинул их к себе.
Калеб замер, глядя на сына. Почти его копия: глаза точно его, а вот характер… Упрямец. Калеб поймал какое-то горькое чувство дежавю. Он уже говорил так. С тобой.
— Я не могу обещать, что всегда буду возвращаться. Никто не может, — Калеб присел рядом, положив руку на плечо сына. — Но я обещаю, что буду делать для этого всё.
— Ненавижу, когда ты уходишь, — буркнул он, сминая краешек пожелтевшей бумаги. — Мама становится тревожной, мелкая плохо спит, и я…
Калеб выжидающе смотрел на сына, пока тот решал, продолжать ли. Это, наверное, впервые, когда они разговорились вот так откровенно — ведь Калеба почти никогда не было рядом, когда сын уже вырос.
— Я каждый раз ловлю себя на мысли, что в последний наш разговор сказал тебе что-то не то или не сказал чего-то важного. И я… — он судорожно хватал воздух ртом. — Я… так злюсь на тебя всякий раз, когда ты не берешь трубку или отвечаешь через несколько дней. Я понимаю, что ты занят, что там, наверное, такое, что мне и не снилось. И мне нужно быть сильным для мелкой и мамы, но… Кто будет сильным для меня?
Калеб смотрел на сына и чувствовал, как внутри что-то переворачивается.
Он узнавал этот взгляд. Эту усталость, эту привычку держать всё в себе, потому что не на кого положиться. Он сам был таким. Но хочет ли он такого для своего сына?
— Я, — наконец ответил Калеб и сжал его плечо крепче. — Я буду сильным для тебя.
— Пап...— протянул он. — Ладно, брось, всё в порядке.
— Не в порядке, — Калеб покачал головой. — И не делай вид, что это не так. Я знаю этот тон. Я сам так всю жизнь говорил. Не могу обещать, что буду рядом всегда, но когда я тут — буду выкладываться на максимум.
— И еще, — Калеб всё же начал собирать остатки писем, чтобы ты случайно не увидела и Калебу снова не пришлось переживать второй неприятный разговор. — Там в выходные баскетбольный матч. Не хочешь сходить?
— Можно, — он пожал плечами. — Только… приведи себя в порядок, хорошо?